Очередные, третьи по счёту манёвры были рассчитаны таким образом, чтобы в назначенный день корабли подошли к Сиракузам. Возникла, на первый взгляд, маленькая техническая загвоздка: место наследника в экипаже…
В те времена морское офицерство было закрытой кастой — к примеру, в той самой гардемаринской эскадре служили Беренс-первый, Зотов-второй, Стемман-второй, Барановский-второй (Павел Наполеонович), Рыбкин-третий и сразу три Бутаковых: один на «Славе», двое на «Богатыре». Практически все морские фамилии были наперечёт. Появись офицер непонятно откуда — родилось бы недоумение, поползли слухи — и едва эти слухи достигли бы острых мексонских ушей, как наперегонки поскакали бы гонцы в Мадрид, затрубили трубы на башнях, взвились в небо аэропланы, всплыли из морских недр субмарины, и отовсюду — снизу, из океанских глубин, и сверху, из поднебесья, — вся мексонская мощь обрушилась на «Цесаревич» и гардемаринский отряд…
Я предложил гениальное и простое решение. Меня одели в бушлат, и я растворился в серой матросской массе. Кто смотрит на нижних чинов? Кто их различает? Дюжинами набирали и списывали, перебрасывали с корабля на корабль, увольняли на берег… что мне и требовалось: затеряться в толпе.
Ты помнишь Минькино негодование, когда во время царского смотра Невозможный матрос (тайный я) вместо того, чтобы горланить «ура» (в честь подначального мне гарсонского офицера), предпочёл любоваться на солнце — как на собрата, почти как на ровню себе: ведь не только Людовик, но каждый подлинный король — в сущности, король-солнце…
Теперь ты понимаешь, зачем мне потребовался Минька, — и кто он такой? Практически, он — закопчённое стёклышко, чтобы смотреть на меня. Копоть, сажа, которая застилает Миньке глаза, — его обычность. Он твердолобый и косный, как тётя Шура, как тренер в бассейне, как мои бывшие одноклассники…
Я нарочно его застигаю не в унижении, не в глухом Колыванове, не в смраде кожевенного завода, — я застаю Миньку на вершине доступного ему счастья. Он выбился в люди. Он служит на флагманском корабле — причём не матросом, а квартирмейстером, то есть фельдфебелем. Он носит форменную одежду, его окружают невиданные предметы: всё чистое, всё дорогое; он остро чувствует принадлежность к команде, он счастлив занимать в иерархии не последнее место. И я на этом не останавливаюсь, поднимаю его в ещё высшую точку, в зенит верноподданнического восторга, — и здесь он встречает… меня.
Призна́юсь тебе — через Миньку я свожу счёты со всеми, кто меня игнорировал, не принимал играть в банки и в вышибалы, кто делал мне сливки и саечки, щипал меня и пинал, прикасался ко мне; с тренером, санитарами, с коротышкой, который со мной разговаривал, как с хомяком… Когда Минька пытался меня ударить, понятия не имея, что я в совершенстве владею приёмами джиу-джитсу, я мог — буквально! — убить его одним пальцем, но вместо этого я отклонился (отточенным за годы тренировок, неуловимым движением) — сделал это молниеносно, — и глупый Минька расквасил руку о пиллерс.
Он промахнулся — зато случайно попал в самую точку, когда назвал меня Невозможным. Муки Миньки при встрече со мной — это муки правильного, «возможного» мира, когда появляемся исключительные, невозможные мы — ты и я…
Помнишь, один из офицеров-гарсонов (их было четверо на корабле: Любимов, фон Юргенсбург, Заполенко и Рыбкин-третий), — помнишь, как лейтенант вручил Миньке газету, отпечатанную в типографии дона Хуана, чтобы Минька, в свою очередь, передал листок мне? Понимаешь, зачем?
Сразу много резонов. Во-первых, в газете содержались зашифрованные указания: куда явиться наследнику, где и когда произойдёт коронация.
Во-вторых, таким способом Минька проходил скрытый тест на лояльность. О, нам, гарсонам, палец в рот не клади, мы предусмотрительны и хитроумны: на берегу инфанту понадобится провожатый — такой же невидимый, из матросов… может быть, вся конструкция с незакреплённым леером и чудесным спасением была подстроена…
В-третьих, передавая газету Миньке, лейтенант Рыбкин избегал прямого контакта со мной: на борту «Цесаревича» могли действовать вражеские шпионы. Разговор нижних чинов не привлекает внимания, в отличие от общения офицера с матросом.
Но Минька — не только посредник между гарсонами: он также посредник между мной и тобой. Мне неловко рассказывать о себе в должном тоне — и в то же время я не хочу искусственно принижать себя. Поэтому мне нужен Минька, который в деталях запомнит день, проведённый рядом со мной, день удивительных приключений, день накануне Мессинского землетрясения.