— Ара… — развёл руками инфант.
— Что-о?!
— А разрешается с пациентами… разве… ну, таким тоном?..
— Каким ещё «тоном»? Я голос повысил на тебя? А, Тамара Михайловна? Употребил нецензурную брань? Вот закроешься на пять лет — там узнаешь, какой тон бывает. На пять-восемь лет, понял? Минимум! Иди прыгай отсюда!
Инфант поднялся — отворил дверь, шагнул через порог, задержался — и, ни к кому отдельно не обращаясь, со своей обманчивой полуулыбочкой проговорил:
— Сейчас там самый сезон. Не жарко. Вода двадцать шесть… Та-ор-мина — не путайте. Та-ор-ми-на. — И вышел.
— Он, — убеждённо кивнул Дживан. — Без сомнений.
— Дживанчик дорогой, что случилось? Ты что так набросился, он же мальчик…
— Этот мальчик угробит нам тридцать шесть человек. И нас заодно, если…
— Ты почему так уверен?
— Вы помните, что он машину спалил? Он, лично?
— Машина — одно, а здесь люди…
— Он не понимает, что это такое, люди. Он принц, вы не видите? Небожитель. Ему не нужен никто. Европу хочешь? Пожалуйста тебе Европа. Захотел — получил. Всё можно. Вы сами сказали — «поиздеваться». Вот, он издевается! Ах, ему душно…
Дживан додавил Тамару — она задумалась:
— Ну, допустим… И что мы с ним можем сделать?
— Выписать! — (Тамара опять помрачнела.) — Или подождём, пока спалит отделение? Он два раза предупредил. Дождался, пока все заснули. Пролез. Здоровый, молодой, ловкий. Один раз обозначил, два — не хотите понять? Будете разгребать головёшки…
— Всё, ладно, хватит!
Тамара листала толстую папку с историей болезни.
— «Поступил в связи с изменившимся психическим состоянием…» Тогда что напишем ему? «Состояние улучшилось»?
— «Динамика психосоматического состояния выраженно положительная», — отчеканил Дживан. — «Достигнута устойчивая ремиссия».
— Вот умеешь же ты формулировать. Так, «Динамика…»
— Мало ли, «изменившееся состояние»… — Тамара писала в карте, Дживан морально поддерживал: сам он терпеть не мог заполнять документы, Тамара пыталась перебороть эту его странность, потом сдалась. — Как понимать «состояние»? Алкогольное отравление — «состояние»? Состояние. Поставили на ноги, через недельку домой…
Тамара вдруг перестала писать.
— Подожди-ка… недельку?
— Ну да. Завтра же выпишем.
Тамара сияла, Дживан не понимал отчего.
— Дживан Грантович, посмотри сюда внимательно. Видишь? «Шамилов А. М. — поступил…» Дату видишь?
— Первое. Ну хорошо, не неделя, восемь дней…
— Дживан, не тупи! Когда у нас был поджог в надзорной палате? Первый поджог? Он был в пятницу. Я дежурила по больнице. С пятницы на субботу. Пятница была двадцать девятое, суббота — тридцатое. А здесь — первое октября. Шамилова здесь ещё не было, понимаешь? Физически.
Дживан тупо смотрел на Тамарин ноготь, выкрашенный тёмно-красным. Ноготь постукивал по шершавой бумаге с цифрами «01.10». Бардакхана…
— Ну… Тамара Михайловна…
— А что «ну»? Надо дальше искать.
У себя в процедурной Дживан наконец мог побыть в тишине, в одиночестве.
Разложил на столе упаковки таблеток, журнал и пластиковый контейнер с пятьюдесятью ячейками. На крышке каждой полупрозрачной коробочки был прилеплен отрезок белого резинового скотча с фамилией пациента.
«Аксентьев». Галоперидол пять миллиграммов, циклодол четыре, азалептин пятьдесят. Одна большая таблетка с риской посередине, четыре маленькие: две белые, две светло-лимонные.
«Алжибеев». Пропазин пятьдесят, десяточка сонапакса… Две красивые голубые (что-то старческое ощущалось в самом цвете этих таблеток), блестящая рыжая…
«Бобов». Тералиджен пять миллиграммов, плоская ядовито-розовая…
…«Евстюхин». Карбамазепин; труксал — шоколадный, приятный на вид…
Зарябило в глазах, Дживан опёрся о стол. Прав паршивец: в котельной перестарались.
Как же так получалось, что мальчишка не виноват? Интуитивно, психологически — всё сходилось. Вот только пятно на подоконнике появилось тридцатого сентября — а Шамилов первого октября. Тридцатое раньше первого, октябрь позже сентября. Не перешибёшь…
Было трудно вдохнуть — как после того падения на ледяной дорожке, когда надломил два ребра. Только сейчас мешало что-то глубже, чем рёбра, где-то в области сердца или диафрагмы. Дживан не мог понять, что это.
Он делал самое благородное в мире дело: спасал жизни убогих беспомощных мизераблей. Как бастион среди волн — о него разбивались волны безумия, он единственный должен был каменно, твёрдо, двумя ногами стоять… Перехватить пиромана, вырвать у него из руки горящую спичку и растоптать, затушить!.. Здесь не было и не могло быть места второму мнению. Спасая людей, он, Дживан, был безусловно прав.