Вбежав на лечебную половину со шприцем в руке, Дживан увидел, что Костя, топыря паучьи колени и локти, корчится на полу, кругом валяются куски чёрной земли и черепки цветочного горшка — оседлав Костю, его царапает и кусает, буквально вгрызается в него Денис, которого пытаются оттащить другие больные: Мамка, Филаткин — из надзорной палаты навстречу Дживану выскочила тётя Шура, разматывая на бегу «вязки», — чтобы всем навалиться и скручивать этими бинтами Дениса…
7
Снаружи гораздо теплее, чем в церкви. За время службы стемнело, закат погас. Соборная площадь преобразилась: её заполнили длинные лавки, столы, дымящиеся жаровни; над разукрашенными навесами протянулись гирлянды круглых ацетиленовых фонарей.
В полутьме у прилавков толпятся мужчины — усатые, в кепках, фуражках и мятых шляпах, переговариваются, прихлёбывают вино, пересмеиваются вполголоса, дымят короткими трубочками, прикуривают у жаровен. Слышатся струнные переборы, сицилианка выстукивает каблуками. Несут столы. Пахнет дымом, жареным мясом и лошадьми.
Под ступенями церкви и вдоль фасада теснятся конные экипажи. Выделяется одна карета, по виду древняя, с гигантскими, будто мельничными, колёсами, с позолотой, с гербами. Лошадь переступает, другая кивает плюмажем. Возницы в расшитых камзолах держат длинные, в полторы-две сажени, хлысты. Лакеи в ливреях, форейторы в париках.
Здесь же, наглядно изображая встречу столетий, поблёскивают из темноты длинные чёрные автомобили. Водители в котелках и перчатках образовали собственный джентльменский кружок, держатся высокомерно, не смотрят на старомодных возниц.
Миньке хочется задержаться на площади, здесь вкусно пахнет, здесь людно, жаровни окатывают теплом, — но Невозможный матрос торопит: вот-вот закончится церковная служба, нужно добраться до виллы дона Джованни, пока не начался съезд гостей. Вилла за городом, недалеко, вёрст пять или шесть — да только гости-то на колёсах, а мы пешком… Конечно, за принцем могли бы выслать эскорт — но, чтобы избежать риска (всем были слишком памятны выстрелы на Арсенальной улице в Лиссабоне), решено было до последней минуты хранить инкогнито и явиться в самый разгар церемонии…
Вслед за Матросом Минька бежит по разбойничьим переулкам: бугристые стены, между камнями торчат какие-то высохшие охвостья, пучки, висят лохмотья от штукатурки. Шавка лакает из водопойной колоды. В трущобах так тесно, что на бегу Минька царапает локти о камни. Темно, электричества нет: то слева, то справа — тусклые масляные огоньки. Пахнет гнилью. Из-под ног прыскают крысы. За очередным поворотом хриплые яростные голоса кричат прямо над головами, стены почти смыкаются окна в окна, и, высунувшись до пояса, противники вот-вот схватятся врукопашную. Что-то вылилось сверху, Минька и Невозможный матрос едва успели отпрыгнуть…
Минька помнит настенные лампадки перед грубо намалёванным изображением какой-то местной святой, помнит, как в подворотне вдруг открывается жерло: оттуда горячий рыбный дух, стук ножей и посуды, галдёж, тарабарщина… Потеряли дорогу, на очередном повороте уткнулись в тупик; обратно — снова тупик, заметались; кругом всё в чёрных пятнах от плесени, скользко, запахи нечистот… Минька помнит — как будто сквозь сон — толстую женщину и какого-то тощего, испитого, в жилете на грязное тело, с рыбой, которую этот тощий держит в руках… нет, не в руках, а на руках, как ребёнка; помнит, как эта рыба лоснится, а толстая женщина не то смеётся, не то причитает и сильно трясёт колышущимися руками, словно рёбрами обеих ладоней одновременно рубит что-то…
Внезапно раскрывшееся, разверзшееся пустое пространство, чёрное небо и ветер, наконец можно дышать; вдалеке — газовые фонари, впереди море, слышно, как оно расшибается о набережную, летят брызги…
В тот самый момент, когда Минька и Невозможный матрос оказываются на широком низком мосту Умбертино, у них за спиной бьют часы. Справа и слева, по обе стороны от моста громоздится множество лодок, теснятся мачты. Под фонарями играет, юлит вода. За мостом города больше нет. Темнота, пустота, под ногами просёлок — утоптанная земля, пыль.