— Когда мама приедет? — доносится из полутьмы.
— Завтра. Спи.
— Спать? Спокойно лежать? — Мамке требуется инструкция.
— Спи спокойно.
Дживан вспоминает, что собственной жене так и не позвонил. Ну, теперь до завтра.
Надо, чтобы Тамара поговорила с котельной. В коридоре немного прохладнее — но тоже душно. У инфанта ко лбу прилипли влажные волосы. Глаза закрыты. Однако Дживану тревожно: со злобой думает, что паршивцу тоже не помешала бы пара кубиков сибазона.
Вслед за злобой опять накатывает тоска. Что с ним творится? Скорей коньяку.
Дживан спешит закончить обход. Заглядывает в надзорку — и сразу видит перед собой Гасю. Тот стоит в странной позе. Одной слоновьей ногой на полу, а другой — коленом левой ноги — упирается в раму кровати. Неимоверно медленно, медленно, как какое-то экзотическое животное (бегемот? хамелеон?..) — начинает переносить вес, склоняясь к постели ниже, ниже… Дживан смотрит на Гасю и думает: вот его абсолютная противоположность. Он, Дживан, — крепко сбитый, компактный, лёгкий, быстрый. Гася — чудовищного размера, при этом бессильный. У Дживана острый язык, отточенные формулировки. У Гаси мутизм (возможно, на почве гидроцефалии): он вообще не в состоянии разговаривать. У Дживана было множество женщин — у Гаси отсутствует половое влечение. Дживан в свои сорок лет наслаждается идеальным здоровьем, живёт полной жизнью — Гася практически расползается, распадается, причём не только психически, а буквально: у него так называемая диабетическая стопа, как с ним ни бьются, уже налицо некроз…
Полковник стонет и бьёт кулаком в стену.
— Хорош долбить! — цыкает Виля.
— У него ноги печёт, — вполголоса объясняет новенький.
— Задолбал уже. До́лбит и до́лбит. Дживан Грандович!
— Тихо. Я подойду.
Протискиваясь мимо Гаси, Дживан придерживается за него. Удивительно: он не испытывает брезгливости, прикасаясь к Гасиной туше, — даже наоборот, чувствует что-то вроде симпатии, как будто Гася ему не чужой. «Не отдам тебя в Колываново». В сущности, Дживан — сейчас единственный человек в мире, который может спасти Гасе жизнь. В любом случае Гасе осталось недолго, но во власти Дживана — дать ему отсрочку. Это сильное ощущение. Дживан выпрямляет спину.
— Дживан Грандович, как там с моим вопросом?
— С каким вопросом?
Виля молчит.
— Максим, послушай, что ты мне голову морочишь на ночь глядя? Спи давай.
— Ну, смотрите сами.
— Что-о?
— Говорю, понял вас.
— Завтра решим.
Виля глухо молчит.
Тем временем Гася наконец завалился всей тушей на свою койку (пружины скрипят под тяжестью) и медленно-медленно начинает втягивать ногу… Ленивец! Вот на кого похож Гася: на раздувшегося ленивца! Дживан улыбается. На обратном пути останавливается у койки Полковника, сворачивает полковничье одеяло в рулон и подпихивает эту скатку Полковнику под колени.
Тётя Шура уже улеглась. Дживан моет руки над раковиной. Тётя Шура ворочается, приминает подушку, зевает. Дживан чувствует её мясной запах. А у Тамары сейчас форточка приоткрыта, прохладно, немного пахнет дождём, пятнадцатилетний коньяк…
— Иди, Дживан Грандович, я послежу, — с раздражением говорит тётя Шура.
Ага, последишь ты… Будешь храпеть до утра, не добудишься… Ладно, одну рюмочку и назад. Иначе не высидит эту ночь. Нужен маленький допинг.
— Спокойного дежурства, — говорит Дживан санитарке (желать «спокойной ночи» не принято).
Тётя Шура ворчит в ответ что-то нечленораздельное.
Решено. Да. Две рюмки — и сразу назад.
…— Я приведу красноречивый пример. У нас в Карабахе было село Чардахлу. Там…
— Чер-да-?..
— Чар-да-хлу́. Оттуда вышло двенадцать генералов — три царских и девять советских. И два маршала! Вы можете себе такое представить?
— У нас тоже маршал был, Рокоссовский…
— Один. На стотысячный город. А здесь — деревня! Село в горах. Дюжина генералов, два маршала. Амазасп Бабаджанян, главный маршал бронетанковых войск. А кто второй? Назовите второго! …Ну как же, Тамара Михайловна? Разумеется, Баграмян! Ованес Хачатурович Баграмян…