А уж я ликовал. Под волосами прощупывался бугорок — намёк на боевой шрам. И главное счастье — я только что по-настоящему терял сознание. Пусть на какие-нибудь секунды, на долю секунды — но меня не было! Понимаешь, меня не было среди этих рассохшихся ящиков, пахнувших пыльными тряпками и лекарствами. Землетрясение, взрыв Тунгусского метеорита, налёт назгулов, атомная война, что угодно, только не это ватное изнеможение изо дня в день, — лучше в холод, в мороз, в скитания, в нищету, только вон из квартиры. Ты, наверное, огорчишься… Конечно же, огорчишься — я никогда не решился бы тебе сказать… да и слов таких не нашёл бы, — но, пожалуйста, попытайся не обижаться, а просто поверить, что не было в моей жизни времени хуже, скучнее, беспомощнее, безысходнее детства. Даже здесь, в надзорной палате, мне легче…
Потом мы с Виталиком поменялись. Он показал на себе, куда надавить, и в свою очередь глубоко задышал — но не так самоотверженно, как дышал я. Насчитав сотню вдохов и выдохов, я изо всех сил надавил Виталику на живот. Его покачнуло к комоду — но он не упал, а только сел на кровать и, кашляя, стал шипеть на меня и ругать обсосом и слабаком.
Ох, как мне было стыдно. Неблагодарный слабак. Только что я получил такой роскошный подарок, кусочек небытия с доставкой прямо в детскую комнату, — а сам? Нет, нельзя было оставаться в долгу.
Я вытащил из-под стола удлинитель. Помню, он выглядел как усечённая пирамидка с тремя розетками: одна сверху, две по бокам. Пирамидку я водрузил на кровать, на бессменное покрывало с красной шерстяной бахромой. Примерился, чтобы усики попадали в розетку, — точно такие же усики, какие сейчас у меня в кулаке, — пружинистые, волнистые посередине, с шишечками на концах… Нет, твои шпильки были потолще и покрупнее: чтобы удерживать твои густые тяжёлые волосы, нужны были большие заколки — они безнадзорно валялись по всему дому… Оружие. Огнеприпас. Я слегка разогнул металлические усы — и воткнул шпильку в розетку.
Нет человека, который хуже меня разбирался бы в электротехнике (как и во всём житейски-утилитарном), — но, сдаётся, произошло нечто странное. Во-первых, меня должно было дёрнуть током. И во-вторых — повторю, я ни в чём этом узкопредметном не разбираюсь, но мне кажется, что должны были вылететь пробки, — нет, свет не погас. Случилось другое. Из пирамидки вывинтился голубой праздничный огонёк, облизнул шпильку — и превратился в обычный оранжево-жёлтый огонь, потому что сразу же загорелось моё покрывало, скрученная шерстяными колбасками бахрома.
Я торжествующе оглянулся, но Виталика в комнате не оказалось. Бахрома застелилась довольно густым белым дымом. Только в этот момент мне впервые пришло в голову, что в моём начинании был некий изъян. Приключение удалось на славу — и всё же какую-то мелочь я вроде бы упустил…
Но по-настоящему трагическая ошибка произошла, когда ты вбежала в комнату. Да, да, ошибка гораздо худшая, чем даже вся эта затея со шпилькой. Дело в том, что, вбегая ко мне, ты так неестественно, так театрально кричала, трясла руками — точно каратист, чёрный пояс двенадцатый дан, с криком «кийя!» разбивающий одновременно двумя руками две кирпичные башни, ты так энергично и весело колотила и правой и левой, так это у тебя получалось азартно, задорно, так залихватски, что… я не обманываю тебя!.. я подумал, ты шутишь, и закатился смехом.
Ты сграбастала шнур удлинителя и дёрнула с такой силой, что выломала из стены всю розетку. Гости сразу ушли. Ты курила — прямо здесь, не на кухне, а в комнате, где я делал уроки, жил, спал, болел… Это значило, что мир перевернулся, произошла катастрофа. Розетка криво болталась на проводках.
— Тебе было смешно?
Твой голос казался почти спокойным, как будто ничего фатального не случилось, — но я боялся поверить.
— Смешно тебе было?
…Было ли мне смешно, когда я засмеялся? Естественно, да: я засмеялся, потому что мне было смешно. Мне было смешно, поэтому я засмеялся. Я не понимал смысл вопроса.
— Что мнёшься?
Ах, вот! вот! Наверное, ты спрашивала меня: хорошо ли, что я засмеялся? Считаю ли я сейчас, что, смеясь, я поступал хорошо? Нет, конечно же, нет! Это было плохо, ужасно плохо и непростительно!
— Нет…
— Не шелести. Говори, чтоб я слышала.
— Нет!
— Что́ «нет»?
— Не смешно…
— Громче.
— Мне было не смешно.
— Врёшь, врёшь! Всегда врёшь! Посмотри на меня! Видишь руки? Вот, видишь пальцы? Вот, вот!! Что морду воротишь? Смотри! Мальдито сэас, мокосо, каброн, дрянь, паршивец, смотри! Все исколоты все, вся исколота, к врачу времени нет, на больных ногах целый день, для себя? Для себя?! Не сопи, дрянь такая! У меня сахар двадцать, колочусь, с двумя высшими образованиями, ке мьерда, а? Пор ке коньо? С утра до ночи строчу тряпки, мьерда: вот, руки видишь мои?! Некрасиво? Смешно? Не дави слезу, не дави! Дрянь паршивая, мальдито сэас! Ты что́ наделал тут? Вот, вот, вот, — ты несколько раз ткнула в зияющую, обугленную залысину посреди моего покрывала, — ты здесь что сделал, а?! Это что здесь такое? А?