— Извини…
— Громче!
— Пожалуйста, извини…
— Ах, умница! Здо́рово как придумал! Какой молодец, да? «Извини» — иди мамита аль мар, да? арар эн эль мар! Гладки-взятки, да? Всё, да? Нет, милый мой, так не бывает, теперь поздно, всё! Так позорить мать! Нет, ты же весь такой умный, начитанный, энциклопедии — объясни мне, как же это так можно позорить мать? Ты Гарсия! За что ты меня так позоришь?! Что мнёшься?
— …
— Громче! Что?!
— …В туалет…
— Потерпи, ничего! Мне свинарник устроил тут! — Ты стащила с кровати обугленное покрывало и тыкала в меня. — Что я буду теперь с этим, что? «Купит новое», да? «Мамита купит»? Да? Поработает, заработает? Что же ты за человек такой вырос? Что за паршивец, а? Что за дрянь такая бессовестная? Или ты идиот? Может, ты идиот просто? А? Отвечай! Идиот?
— Да…
— Не смей!! — Ты так завизжала и так неожиданно дёрнулась на меня, что я — но, честное слово, без умысла, инстинктивно я отшатнулся и ещё приподнял одну руку, как бы защищаясь… Может быть, здесь действительно был и наигрыш — то есть самая-самая малость наигрыша, чтобы ты меня пожалела?.. Нет, честное слово, всё случилось непреднамеренно, само собой…
— Ах, избили, убили! Ах, бьют его! Избивают! Ручкой он прикрывается, дрянь! Что ты цирк мне устраиваешь?.. Издеваешься надо мной, мокосо, каброн, дрянь такая! Ты понимаешь, у меня сахар, дрянь?! Ты можешь это понять или нет?! Я одна колочусь! У меня сахар двадцать, выплясываю! Перед кем?! Ах, Эльвира Михална то, Эльвира Михална сё, беса ми куло пута, чайку-кофейку не желаете, для себя?.. Для себя? Для себя это делаю? Для себя?! Всё ему, всё ему, всё, последний клочок!.. Больная насквозь… не реветь! Раньше надо было реветь, теперь поздно! Как баба! Баба! Подбери сопли свои сейчас же! Рыцарей рисовать — молодец, — латы… Какой ты Гарсия? Ты баба сопливая! Посмотри на себя — не противно? А? Нет? Самому не противно? Хватит вертеть это! Нормально стой!..
Ничего не поправить. Темно.
Я старался ложиться не посередине кровати, а с краю. Чтобы деревянная рама была под рёбрами. И чтобы было холодно от стены. Я не имел права ложиться удобно.
Мог немного сдвинуться к середине, когда болел, давал себе временную поблажку. Температура спадала, и ты разрешала мне перечитать «Властелина колец». Я нырял в замусоленный том — в рокочущий кратер ныряло тяжёлое золотое кольцо… Вначале оно казалось гладким, потом его бросали в огонь, и на зеркальной поверхности проступали зловещие письмена. О, как верно: всё не такое, как кажется. Под видимостью обычных вещей, буквально здесь, под щекой, под подушкой — скрыта грозная тайна, которая проявляется лишь в огне…
На чужбине скрывается тайный король, всегда хмурый, осунувшийся, неузнаваемый. Его сторонятся современники, им пренебрегают — но впереди, на горизонте последней части маячит, постепенно делаясь ярче, слепое солнечное пятно — Возвращение Короля.
Из тома вываливались страницы, как будто он был всего лишь истрёпанным черновиком другой книги: конечно же, Арагорном был я. Сквозь это имя прочитывался Арагон, родина твоих предков. Гарсия, принц Арагона.
На край прикроватного столика сдвигались чашки, лекарства, пипетки, я перерисовывал из «Словаря по геральдике» символические фигуры: головы мавров, дуб о семи корнях; по линейке вычерчивал полосы на саньере: так назывался наш древний флаг, флаг Арагона, ставший впоследствии флагом Испании, с тёмно-красными и золотыми полосками.
Я рубил головы мавров направо и налево, когда был Гарсией Дрожащим (не от страха дрожащим, а от нетерпения ринуться на врагов). Будучи Педро Великим, короновался в Палермо, и на четыреста тридцать лет Сицилия становилась испанской провинцией. Моим особенным уважением пользовался Карл Пятый (он же Первый), король Арагона, Кастилии и ещё двадцати пяти стран: никто из монархов ни до, ни после Карла не мог похвастаться такой коллекцией титулов. Во главе армады из шестисот кораблей мы с Карлом брали Алжир. Пираты, засевшие в крепости Касба, приспешники Хайруддина по прозвищу Барбаросса, лили сверху кипящую нефть.