Не кто иной, как Альфонсо Тринадцатый, правил Испанией в 1908 году, во время Мессинского землетрясения, и его возраст примерно равнялся нынешнему моему…
Согласись, всё это не могло быть простым совпадением. Внешность Альфонсо Тринадцатого мне и раньше казалась неподходящей. Она меня оскорбляла. Испанский король не имел права быть таким губошлёпом… Скажу прямо, без государственной дипломатии, — таким уродом.
Теперь, имея перед собой эту пародию, двойника, разболтанную болтливую марионетку, — я догадывался: не только Костя, но и его прототип, сам Альфонсо Тринадцатый, был точно такой же фальшивкой, карикатурой. В это же время, в 1908 году, — где-то существовал настоящий король, король-солнце… Внутренний, сокровенный, подлинный я.
Враги строили козни, чинили препоны, отрезали пути в обещанную Испанию, к моим истосковавшимся подданным. Враги охотились на меня. Я скрывался. Я, прекрасный и гордый, отважный и благородный…
Прости, здесь я вынужден остановиться. Мне неловко говорить о себе самом в должном тоне. Помимо прочих достоинств (бесчисленных), мне присуща истинно королевская скромность. А значит, мне безотлагательно нужен историограф.
Я перебираю кандидатуры. И, ты знаешь, склоняюсь к Амину Шамилову: он умеет держаться с достоинством, что совершенно необходимо при королевском дворе. И ещё: я заметил, что он здраво мыслит, его интерес верно направлен — в первый же день, когда Амин появился в нашей палате, он очень внимательно изучал отметину на подоконнике.
Поэтому, когда я возвращался в сознание после приступа и сквозь дремоту донеслось, что кто-то поджигал твою дверь… то есть, прости, прости, дверь Тамары Михайловны, — я припомнил, как неделю назад Амин разглядывал оставленные мною подпалины. Мне подумалось, что новый поджог вполне мог оказаться его затеей.
Аборигены нашего отделения звали Амина «Минька». Мне сразу понравилось это имя. Оно подошло бы матросу… может быть, унтеру — квартирмейстеру, боцманмату… Вот мы с Минькой встречаемся на «Цесаревиче»: в первое время он не замечает меня… или даже настроен враждебно, хочет меня ударить, унизить… Потом ему открывается моё истинное лицо. Он всегда будет вспоминать эту встречу, хотя мы провели вместе всего несколько дней… даже, лучше, один-единственный день — это был лучший день в его жизни, вершина всей Минькиной биографии…
Но послушай, зачем же он поджигал твою дверь?
Когда его положили в нашу палату, Минька рассматривал копоть на подоконнике — и вот продолжил, ответил мне… подал знак. Указал направление…
После приступа я дремлю — а то вроде бы просыпаюсь, трогаю рычажок зажигалки в кармане, как будто нащупываю в темноте: точно так же, на ощупь, мы медленно, медленно продвигаемся в душном сыром подземелье, и всё, что мы видим, — маленький огонёк: пламя стелется — значит, есть выход, последняя дверь, высокая, в самом конце коридора, она уже приоткрыта, ты ждёшь меня с той стороны, ты зовёшь… Я иду.
По очереди сдвигаю с кровати ноги, сажусь. Снова ночь. Кругом относительная тишина. Пробую найти тапки ногами, но безуспешно: ниже колена ноги одеревенели. Славик, скрученный вязками, дышит во сне. Из коридора несётся храп тёти Шуры.
Двигаюсь к выходу из палаты, потом к двери на медицинскую половину, громко шаркает тапок. Подошва наполовину оторвалась. Останавливаюсь, озираюсь, прислушиваюсь — и выскальзываю за дверь. Снаружи вдыхаю полной грудью, словно выбрался из каких-нибудь катакомб, из трущоб, из подземного хода… В конце врачебного коридора вижу уголок света — на полу и на стене сломанную углом полоску. Когда ноги ничего не чувствуют, трудно удерживать равновесие. Приходится опираться о стену. Очень важно пройти этот путь самому. Путь к моей коронации… Пока бреду к светлой полоске, свет гаснет.
Дверь плотно закрыта. Внутри тихо, потом какое-то звяканье, бормотание, скрип, стон или смех, твой голос. Мне тесно, невыносимо. Из меня с болью, царапая, тянутся нитки.
Я знаю, что делать с дверью, Минька мне показал. Верчу колёсико зажигалки, щёлкаю рычажком. Пламени нет. Ни бусинки, ни икринки. Щелчок, искры, и снова темно. Очевидно, газ кончился. Встряхиваю зажигалку — мне кажется, внутри плещется. Зажигалка довольно увесистая: почему же она не горит?
Я щёлкаю, несколько раз подряд щёлкаю — и вдруг, распахнувшись, тяжёлая белая дверь бьёт в плечо. В проёме стоит человек. Ниже меня на голову. Проходит секунды три, прежде чем я узнаю Дживана Грантовича: в темноте у него чёрные пятна вместо глаз, рубаха выпущена из брюк, расстёгнута почти донизу, он покачивается, придерживаясь рукой за косяк.