Внутри подушки пучатся чёрные волдыри. Перья, когда их лижет огонь, скручиваются в узлы, похожие на куколки насекомых. В горячем ветре они дрожат, как живые. Вокруг костра очень темно.
Теперь я вижу, что произошла чудовищная ошибка. Всё должно было выглядеть совершенно иначе: вспышка — и в трансцендентальном, эфирном огне я должен был взлететь к солнцу, — как говорил Костя Суслов — Икар! как Икар!.. Вместо этого перья тают и раскисают в грязное месиво, перетянутое безобразными перепонками, они корчатся, переплетаются, булькают…
Из этой неразберихи и каши, из этого ада, из этого сумасшедшего дома был выход, такой простой и естественный, но дым и смрад нарочно меня запутывают, отвлекают, пытаются опередить… Послушай! Если мы не набивка, не безымянный служебный материал, какими бы ни были — некрасивыми, слабыми, умными, глупыми, — но мы были рядом, мы отражались друг в друге… Я почти понял, я близко! — но всё никак не могу уцепиться, продвинуть застрявший зубчатый рычажок, он срывается, шестерёнка прокручивается вхолостую, и за день раскопок нам не удаётся спасти ни одного человека.
Уже в потёмках мы выбираемся из глубины города, держа курс на тусклое зарево: у набережной догорает гостиница «Тринакрия». Чем гуще смеркается, тем нам труднее идти. Всё время приходится то карабкаться по скользким глыбам, то с предосторожностями спускаться, сползать: кажется, мы не продвигаемся ни на шаг.
В ночи копошатся тени: за эти дни в городе появилось множество крыс и бродячих собак. Руины смердят, несмотря на усиливающийся дождь. Мы огибаем завалы, сбиваемся с курса, пытаемся срезать дорогу — и наконец понимаем, что заблудились. Кое-где темноту простреливают лучи корабельных прожекторов, но по контрасту с этим пронзительным светом окружающий мрак лишь чернее.
Мне чудится, что после того, как я попробовал опереться о леер и рухнул, меня не спасли: я ушибся о воду, я оглушён, я тону, опускаюсь во мглу, в бесплотное, бледное небытие…
Мы с тобой понимаем, что, по существу, коронация — действие символическое. Шаг туда, шаг сюда, пара-тройка условных движений — сесть, встать, склонить голову, поднять голову. Присяга: короткая формула, минимум слов.
За кадром — предшествующие поколения, десятилетия и века, подъём и падение государств и империй, битвы и перемирия, ярость и ликование, толпы и факелы на площадях, и всё это лишь для того, чтобы я сейчас произнёс пять-шесть слов… и чтобы всё навсегда изменилось.
…Но что это за слова? Кому я присягаю? или чему?
Не имею понятия.
Наволочка развалилась. На обугленной ткани — неизвестно как уцелевший клочок белых перьев. На чёрном фоне пёрышки выглядят особенно беззащитными. Они шевелятся на сквозняке.
Огонь уже не шуршит, а стучит. Запах — плотский, а этот стук — совершенно безжизненный, механический, точно со щёлканьем быстро переворачиваются пластиковые отрывные страницы.
Стук нарочно меня не пускает, мешает мне думать… «Молчи!» — Бросаю в него зажигалку. Взлетают искры.
Стук на мгновение затихает — как бы от удивления. Зажигалка лежит среди спёкшихся перьев.
Вот так всегда: самое важное оставляем на последний момент. Почему? Почему мы не верим, и ходим по кругу, мешаем друг другу и подминаем друг друга, и топчемся, — а всё так скоротечно, так мимолётны зубчики этих коронок, эти трепещущие язычки, спешащие высказать, выписать наши истинные имена на огненном, на небесном, на подлинном языке…
Помоги же мне! я почти понял. Осталось найти всего несколько слов. Ночь светлеет. Произнести пять-шесть слов — и всё разом изменится. Стук становится громче. Пусть мне останется шесть секунд, пять секунд — я успею.
Итак.
Если все, бывшие рядом со мной… Нет, иначе: если каждый, каждый из тех, кто был рядом со мной… Если каждому принадлежала собственная корона, то, значит, все… то есть каждый из нас…
10
Сначала неслышным обратным эхом, потом отчётливей — марш гренадеров. Флаги — багровые, золотые — качаются в праздничной темноте. Темнота расширяется.