Мазарини счел, что работать над спокойным будущим государства нужно заблаговременно, до того, как гром грянет. Из Филиппа, подававшего задатки будущего военачальника, старательно растили нежную барышню. И потворствовали тем его интересам, которые вообще-то следовало бы пресекать.
Филипп и Франсуа часто оставались ночевать вместе, засыпали друг у друга в объятиях, а перед тем, как заснуть, целовались и ласкали друг друга: дальше ласк дело, разумеется, не шло, да и ласки поначалу были чем-то вроде взаимного изучения тел, и только позже они поняли, что некоторые прикосновения могут доставить удовольствие. Их обоих лишил невинности граф де Лесанж — любовник фрейлины, мадемуазель де Бурдезьер, — которого она как-то потихоньку привела в спальню маленького Шуази. Граф был статен и красив, и питал слабость к молоденьким мальчикам. А мальчики давно уже мечтали попасть в объятия к настоящему мужчине: от фрейлин они были наслышаны о наслаждениях, которые он может им подарить. Граф, будучи по-настоящему опытным соблазнителем, проявил деликатность, и все трое остались в совершеннейшем восторге и от этой первой ночи, и от последующих. Вернее, не трое, а даже четверо, потому что мадемуазель де Бурдезьер присутствовала с самого начала и до конца: следила за тем, чтобы юному принцу не причинили вреда, а потом не выдержала и присоединилась к общему веселью. Граф де Лесанж заявил, что мальчишкам не помешало бы познакомиться и с женским телом тоже. Франсуа охотно следовал урокам графа, а Филипп дулся, обнимаясь с подушкой. Он привык быть девочкой и ревновал. Граф заметил это и поспешил его утешить. Филиппу тогда едва исполнилось тринадцать, а Франсуа Шуази — четырнадцать лет.
В остальном же Филипп всегда бы предоставлен сам себе: ни его воспитанию, ни образованию не уделялось ни малейшего внимания. Все устремления королевы Анны и кардинала Мазарини были направлены на Луи. Из него ковали государя. Что делали из Филиппа… На самом деле всем было все равно, что из него делали, от него требовалось только одно: не повторить судьбу дядюшки Гастона, не сделаться опасным для трона.
Филипп не был опасным. И настолько не был, что к его четырнадцати годам недремлющее око кардинала Мазарини уже и не устремлялось в его сторону. Филипп был этому только рад. Он запомнил на всю жизнь тот проклятый день, когда он ударил короля. Причем запомнил не растерянность и не унижение своего брата и государя: он запомнил глаза Мазарини и невысказанный приговор, который с тяжестью палаческого топора упал на его бедную голову. Второму Гастону Мазарини никогда не позволит появиться. У него достаточно проблем и без этого. Хватило бы сил совладать с мятежными принцами.
В пятнадцать лет Филипп едва умел читать, он научился этому сам — ну почти сам, ему помогал Франсуа. Писать и считать он не умел вовсе, но это ему и не было интересно. А вот читать нравилось. Конечно, чтение Филиппу давалось с трудом, читал он медленно и с большим напряжением, зато память у него была хорошая, и все прочитанное запоминалось накрепко. Преимущественно он выбирал мемуары известных военачальников, практически наизусть запоминая описание войн и сражений, а потом пересказывал все это Франсуа и даже пытался углем на полу, кружочками и стрелочками, нарисовать диспозицию войск. Но Франсуа не нравилось слушать про сражения: он по-прежнему предпочитал дворцовые сплетни.
Где-то через год или чуть более того, Франсуа покинул Филиппа. Он был вторым сыном в семье и был обещан церкви, так что теперь ему предстояло стать священником. Он и стал, со временем, знаменитым аббатом Шуази, порочным аббатом Шуази, оставившим потомкам такие занятные мемуары.
Расставание далось мальчикам нелегко, оба пролили много слез, полагая, что прощаются навсегда. Филипп страдал, но как бы ни был он влюблен в своего друга, довольно скоро он утешился. В конце концов, мальчишки его возраста Филиппа не интересовали. Ему нравились мужчины. Высокие, сильные и красивые. При дворе таковых находилось предостаточно, и многие из них совсем не прочь были соблазнить юного принца и выбиться в фавориты. Собственно, тех, кто ему отказывал, было не так уж много. Счастливое то было время. И веселое.