Шевалье де Лоррен с вызовом смотрел на принца и был готов к тому, что отправится в опалу или вовсе попадет под арест, — ему было важно донести до командующего известие о том, что в его ставке скрывается шпион, который поставляет сведения фламандцам. Сейчас имело значение только это, — проигранный бой, боль и бессильная ярость, и желание мести все равно кому. Больше ничего. Филиппу даже на миг показалось, что на лице шевалье он увидел отражение своих собственных мыслей и эмоций, и это было как откровение, как вспышка света. Как самая ошеломительная чувственная близость. Стоило им встретиться взглядами, и у Филиппа перехватило дух, он забыл, что собирался говорить, забыл, что привело его в ярость. И вообще растерял все мысли.
Принц тронул шпорами круп лошади и подъехал к кавалеристу ближе, его лицо в этот момент было таким странным, что окружающие были почти уверены в том, что сейчас Филипп отвесит шевалье оплеуху или прорвется очередной порцией богохульств, или же просто холодно скажет бедняге что-то такое, что ввергнет его в самую бездну ада. Но Филипп достал из-за обшлага перчатки платок, и осторожно вытер кровь и копоть с его щеки.
Шевалье мгновение смотрел на него совершенно потрясенно, не понимая, что происходит.
— Сегодня вечером я жду тебя в своей палатке, — услышал он, — Расскажешь мне подробности. Все, до последней мелочи.
Де Лоррен смотрел в глаза принца, стремительно возвращаясь не то чтобы с небес на землю, скорее — из смерти в жизнь. Взгляд его вдруг растаял и перестал походить на яростный взор бога войны, в нем на мгновение вспыхнул недоверчивый восторг, как у ребенка, получившего неожиданный и безумно желанный подарок. А потом он стал наглым и немного насмешливым, — именно так шевалье привык смотреть на тех, кому нравился или кого хотел соблазнить. Никто не мог устоять…
— Да, монсеньор, как вам будет угодно, — произнес он и поклонился, пряча довольную улыбку. После чего ускакал в лагерь.
Филипп провожал его взглядом, он был ошеломлен и потрясен.
Не менее чем принц были потрясены происходящим и все окружающие.
— Что вы нашли в нем? — говорил Эффиа, когда они уже вернулись в лагерь, помогая Филиппу снять пропыленный камзол, — Этот шевалье подвизается при вашем дворе уже лет десять. И, по-моему, он ничего собой не представляет.
Филипп не слышал его. Перед своим внутренним взором он все еще видел прекрасное лицо свого бога войны. Своего… Абсолютно точно, он будет принадлежать ему. Уже через несколько часов. Почему же, черт возьми, он велел ему явиться вечером, а не прямо сейчас?! Впрочем, предвкушение удовольствия часто бывает приятнее самого удовольствия, так что стоит подождать…
— Да вы не слушаете меня, Филипп! — возопил Эффиа в отчаянии, отвлекая принца от сладостных грез.
— Что? — Филипп посмотрел на его расстроенное лицо и нахмурился, — Ты утомил меня своим нытьем, что с тобой такое? Убирайся к черту. Нет, погоди. Распорядись, чтобы мне приготовили ванну. Кстати, тебе самому не мешало бы помыться, от тебя воняет.
Эффиа обиделся и ушел молча, мысленно хлопнув дверью. На самом деле, он был ни на шутку встревожен. Он хорошо знал шевалье де Лоррена, и был убежден, что, однажды обратив на себя внимание принца, тот не упустит свой шанс и не позволит ему использовать себя в качестве одноразового развлечения. Лоррен сумет сделать так, что Филипп не захочет расставаться с ним. Направляясь в свою палатку, маркиз вспоминал всех несчастных дам и господ, сходивших с ума по синеглазому красавчику, — ни для кого из них связь с ним не завершилась легко и приятно. Выросший при дворе мальчишка быстро научился извлекать пользу из хорошего к себе отношения, сам же он никогда и ни к кому не испытывал теплых чувств и даже не пытался вести себя благородно. Лоррен был расчетлив, циничен и эгоистичен. Лоррен был самоуверен и опасен. Он был точно таким же, как все друзья Филиппа, и он совершенно не был нужен в их компании. Угораздило же ему явиться перед принцем, как демону из преисподней, в грязи и кровище, от него разве что серой не пахло.