Какой именно момент Филипп сочтет «удобным», никому было не ведомо, и все соучастники готовящегося преступления терпеливо ждали, когда же он настанет. Гибур с Лорреном надеялись, что принц не проявит малодушия, Эффиа же рассчитывал на обратное, ему единственному была совершенно не нужна смерть Мадам. Она не сделала ему ничего плохого, и даже напротив, после отъезда Лоррена, маркиз снова стал считаться наиболее приближенным другом его высочества.
Но однажды Филипп сказал «пора».
Эффиа мысленно взвыл и заметался, но предать Филиппа он не решился бы никогда, нужно было исполнять задуманное и надеяться, что и это ужасное злодейство сойдет им с рук.
Накануне последнего дня июня 1670 года принц отдал Эффиа склянку с ядом и приказал ему, как только рассветет, явиться в кухню и смазать этим ядом чашку Генриетты. Маркиз так и сделал, но, к сожалению, произошла небольшая заминка, — кто-то из слуг заметил его с чашкой принцессы в руках, и Эффиа пришлось на ходу выдумывать что-то о том, что его замучила жажда. Филипп, когда узнал об этом, ужасно разозлился, но отменять что-то было уже поздно, — тем утром было очень жарко и, едва проснувшись, Генриетта попросила камеристку принести ей подслащенной воды.
Назвав Эффиа идиотом, на которого ни в чем нельзя положиться и посетовав на то, что всегда все приходится делать самому, Филипп отправился в покои своей жены, чтобы как-то исхитриться и похитить чашку, как только Генриетта выпьет из нее. Он явился как раз вовремя, — в окружении своих придворных дам, принцесса расположилась на диванчике в малой гостиной и камеристка наливала воду в чашки каждой из них, начав, разумеется, со своей госпожи.
— Доброе утро, монсеньор! — дамы повскакивали со своих мест и склонились в реверансе. Генриетта, с нежной улыбкой протянула мужу руку для поцелуя.
Филипп опустился на диван рядом с женой, стараясь не глядеть на чашку в ее руке. Сердце забилось сильнее. Она еще не пила… Все еще можно остановить, — стоит только неловко толкнуть принцессу под руку, чтобы она пролила воду.
— Не хотите ли воды, ваше высочество? Сегодня так жарко, — проговорила Генриетта.
— Благодарю вас, — согласился принц.
Пусть все видят, что он пьет тоже!
Камеристка принесла еще одну чашку и налила воды.
— После завтрака мы хотим прокатиться верхом. Не желаете составить нам компанию?
Филипп не слышал, что говорит Генриетта, кровь шумела у него в ушах и мысли путались. Неожиданно он совершенно ясно понял, что затеянное им, — чистое безумие! Как только он мог решиться на такое?! Отравить свою жену, прямо во дворце… Надо было придумать что-нибудь другое! Несчастный случай на прогулке или…
Он не успел придумать что-то еще, Генриетта, не дождавшись от него ответа, отпила из чашки. Филипп сделал над собой усилие и тоже выпил воды, и ему вдруг сделалось дурно, будто он сам проглотил яд. Вода была приторно-сладкой, такой противной на вкус.
— Сегодня слишком жарко для прогулок, — произнес принц, кинув быстрый взгляд на Генриетту. Та по-прежнему выглядела довольной и умиротворенной. Может быть, яд не подействует? Испортился от долго хранения, или Гибур напутал что-нибудь в рецептуре? Филипп не мог понять, чего бы ему хотелось сейчас на самом деле, но теперь уже ничего не зависело от него. Глоток за глотком его жена выпила всю чашку. И он тоже выпил свою воду, несмотря на ее мерзкий вкус. Гибур не сказал, когда все произойдет, может быть, яд подействует только к вечеру или даже на следующий день? Следовало спросить у него. Почему он не спросил? В любом случае, надо будет забрать чашку…
Придворные дамы оживленно болтали, над чем-то смеялись, слушать их было совершенно невыносимо, и Филипп пожалел, что не приказал Эффиа отравить весь кувшин. Как было бы славно, если бы все эти мерзкие особы сейчас упали замертво!
Генриетта вдруг умолкла, и Филипп увидел, как напряглись ее пальцы, сжимающие ручку чашки. Несколько мгновений принцесса крепилась, стараясь перетерпеть приступ внезапной боли, но потом охнула и поставила чашку на стол.
— Господи, как больно! — вдруг воскликнула она, хватаясь за бок.
— Что с вами, ваше высочество? — засуетились дамы.
Филипп тоже обернулся к жене и увидел, как сильно она побледнела. В глазах ее мелькнуло смятение и мольба о помощи, а потом их просто застило слезами.
Очередной приступ заставил Генриетту содрогнуться, и Филипп поддержал ее за плечи, думая теперь только о том, как бы незаметно похитить чашку.