Человеческая кровь оказалась вкуснейшим лакомством из всего, что Филипп когда-либо пробовал, невозможно было передать словами все то наслаждение, что получал он, делая глоток за глотком. Если вообще можно было назвать глотанием этот процесс, — на самом деле, он просто всасывал в себя кровь, будто его горло как-то изменилось. Ужасно и отвратительно! Мерзко! А еще ужаснее то, что крови хочется снова, не так сильно как раньше, но хочется, и снова вызывает вожделение грязная шея Гибура! Как можно существовать, если постоянно хочется кого-нибудь сожрать?!
С трудом подавив зарождающуюся панику, Филипп провел ладонью по губам, вытирая кровь, и c недоумением проследил, как она без остатка впитывается в кожу. Что ж, умываться, видимо, не обязательно. Сильнее пострадала одежда, и без того не особенно свежая после приключений прошлой ночи и дневного сна на алтаре, теперь она была безнадежно испорчена, и уж совершенно точно в ней невозможно было бы выйти на улицу и вернуться во дворец.
— Вот черт, Лоррен, мы сожрали какого-то крестьянина, — поморщился принц, — И даже предварительно не отмыли его. Это все равно, что напиться из сточной канавы!
Лоррен не выглядел особенно удрученным.
— Вы преувеличиваете, монсеньор. По-моему, он был довольно вкусным.
— Ты всегда готов жрать всякую гадость.
— Когда это я жрал гадость?
— Я помню, как во Фландрии ты сорвал огурец в чьем-то огороде и сожрал его, лишь слегка ополоснув в пруду!
— Я был голоден!
— Вот о том я и говорю…
— Довольно, — прервал его господин, — Слушать вас одно удовольствие, а уж наблюдать — и того более. Но сейчас мне бы хотелось, чтобы вы послушали меня.
На лице принца не отразилось никаких эмоций, но господин почувствовал пронзившую его вспышку ярости, — Филипп не терпит приказного тона и не любит, когда его прерывают. Его птенец привык следить за своей мимикой, но еще не умеет контролировать чувства. Он даже не знает, что это нужно делать. Не знает, что его мастер может читать его, как открытую книгу. Что ж, чем дольше он этого не узнает, тем лучше.
— Полагаю, больше вам не требуются доказательства существования вампиров, и я сразу могу перейти к тому, чтобы изложить вам правила нашего существования. Этих правил не так уж много, и вы должны хорошо запомнить их, чтобы выжить. Во-первых, мы питаемся только кровью, и для того, чтобы чувствовать себя хорошо, должны питаться регулярно. Особенно это касается молодых вампиров. Во-вторых, вы должны избегать солнечного света. С рассвета и до заката вампиры спят — предпочтительно в собственных гробах, но это не так уж обязательно, подходящим может быть любое помещение, куда не проникает ни лучика света. Как только заходит солнце, вы можете вести обычный образ жизни. И третье, вы должны хранить в тайне от людей свое новое существование.
— Как такое возможно? — раздраженно произнес Филипп, — Спать весь день в гробу, ночью бегать по дворцу, щелкая клыками и выбирая, кого бы сожрать, и при этом уверять всех, что ты нисколько не изменился?
— Обычно вампиры живут в своем сообществе, а не с людьми. Вам пока это трудно понять, но постепенно вы перестанете чувствовать себя похожими на людей. Я не стану препятствовать вашему возвращению к прежней жизни и даже напротив, научу вас вести себя так, что люди не заподозрят о вашем изменении. Но прежде чем вы вернетесь, вам нужно будет пожить в моем доме, чтобы привыкнуть…
— Уже двое суток меня нет во дворце, пока еще это не так странно, но еще немного и меня начнут искать, — прервал его Филипп.
— Придумайте что-нибудь. Сейчас я никуда не отпущу вас одного, но со мной вместе вы можете явиться во дворец хотя бы даже сегодня и сообщить… ну, к примеру, что поживете какое-то время в одиночестве в каком-нибудь охотничьем домике.
Филипп скептически хмыкнул.
— Полагаю, уверения в том, что я не нуждаюсь в вашем сопровождении, вы не примете?
— Правильно полагаете. Помимо того, что я принц вампиров этого города, я еще и ваш мастер. Я ваш создатель, я ваш отец во тьме, и вы обязаны слушаться меня во всем. Понимаю, что это тоже для вас непривычно, но вам придется принять такое положение вещей. Для вашего же блага.
Конечно, все это было в высшей степени странно. Филипп и Лоррен в чужой одежде и в сопровождении никому неизвестного господина посреди ночи явились в Пале-Рояль, где смертельно бледный, мрачный, всклокоченный и явно исхудавший за эти дни принц заявил, что будет отсутствовать несколько дней, погрузил в карету пару сундуков с одеждой и отбыл без дальнейших разъяснений. Лизелотта и не посмела его расспрашивать, видя, что муж не в духе, и с удивлением проводила взглядом отъезжающий экипаж, думая о том, не похищение ли это, и что ей следует рассказать королю, когда тот осведомится, где его высочество.