По дороге Лоррен мирно беседовал с мастером, выспрашивая подробности вампирского существования, Филипп слушал их, одновременно пытаясь разобраться в собственных ощущениях и стараясь понять, что в нем изменилось. Ваше сердце не бьется… Вам не нужно дышать… Нет, физиологические надобности справлять тоже больше нет необходимости. Вы же не едите и не пьете, а кровь это иная субстанция, она усваивается у вампира полностью… Нет, вы не сможете пить вино. Да, я совершенно в этом уверен. Никакое и никогда… А вот тут я вас порадую, когда вампир сыт, он вполне способен испытывать все доступные людям чувственные удовольствия… И это абсолютная правда, что вы никогда не постареете, вы будете молоды и красивы, и чем лучше будете питаться, тем более красивым будете выглядеть… И вы никогда не умрете, если только будете в точности исполнять все, что я говорю… Не умрете, потому что, строго говоря, вы уже мертвы.
Как это может быть, что мы мертвы, если мы ходим и говорим, и даже способны испытывать чувственные удовольствия? Филипп попытался задержать дыхание, и у него получилось, он действительно мог не дышать. Он мог бы, должно быть, прикинуться мертвым, если бы лег и не шевелился, и ни один врач не почувствовал бы даже самого слабого трепета жизни в его теле. Как это грустно, умереть в тридцать семь лет. Хотя, с другой стороны, его ведь могли убить на войне и неоднократно, но почему-то тогда совсем не думалось о смерти. А ведь теперь его, должно быть, не убьешь ни пулей, ни ударом шпаги. Но и войсками ему не командовать, ведь ночами никто не воюет. И ему никогда не увидеть солнца… Впрочем, на кой черт сдалось ему солнце? Зато он не будет стареть и ему не придется смотреть, как лицо оплывает и покрывается морщинами, как становится дряблым тело. Ему навсегда останется тридцать семь, и он выглядит, по словам Лоррена, лет на десять моложе. А Лоррену — всегда будет тридцать четыре, и он красив, как Аполлон, солнечный бог, невозможно взгляд оторвать, и хочется предаться чувственным удовольствиям с ним прямо здесь же, в карете. Но, к сожалению, довеском к бессмертию они получили господина Гибура-старшего, который называет себя их мастером и хочет, чтобы его слушались.
Принц вампиров жил в большом старинном особняке в той части города, где обычно селилась аристократия. Они приехали почти перед самым рассветом, и слуги встречали своего господина с явным беспокойством, хотя никто и не посмел никак выказать его. Впрочем, может быть, это были и не слуги? Двое суровых господ в архаичных одеяниях с суровым достоинством поклонились мастеру и с подозрением уставились на его гостей. По лестнице, ведущей на второй этаж, не торопясь, спустилась дама, одетая уже не столь архаично, но все же и не по последней моде, а скорее по моде прошлого столетия. Она будто и не видела никого вокруг, кроме своего мастера, глаза ее просто сияли восторгом и обожанием. Подойдя к принцу вампиров, дама присела в реверансе и поцеловала ему руку, тот поцеловал ее пальчики в ответ, и при этом смотрел так нежно, что становилось ясно, что между ними существуют особенные отношения. Как интересно, — эта дама определенно его любовница. И совершенно определенно — сама вампир! Дама-вампир. Выглядела она настолько великолепной и чувственной, что Филипп даже ощутил влечение к ее красоте.
Де Гибур церемонно представил ей своих гостей, после чего велел кому-то похожему на мажордома проводить их в отведенные для них апартаменты и помочь устроиться на дневной сон.
— Мы продолжим наше общение завтра, господа, — сказал он им, — Через четверть часа взойдет солнце.
— Вы приготовили для нас гробы? — осторожно осведомился Филипп.
— О нет, в моем доме достаточно комнат без окон. Вы можете устроиться на кровати. Впрочем, если хотите гробы…
— Нет, пожалуй, мы предпочтем кровать.
Слуга проводил их и поспешно ретировался, должно быть, тоже боялся солнца.
Обитель принца вампиров не походила ни на один из домов аристократов, какие Филиппу доводилось видеть. Здесь не было никакой роскоши, никаких излишеств, никаких маленьких приятных мелочей, услаждающих взгляд, — все казалось устроенным очень просто, функционально и даже аскетично. Зато было много оружия, и в прихожей и в коридоре на втором этаже, причем оружия, не развешенного по стенам в качестве украшения, а стоящего так, чтобы до него удобно было добраться и дать отпор врагу. Словно это был не дом в центре Парижа, а замок, расположенный где-нибудь на границе с Испанией или Голландией, всегда готовый к осаде.