— Казалось, будто все демоны ада разом явились по душу этого человека, — говорил тюремный эскулап, — И все произошло так быстро, что ни я, ни спешно приглашенный священник ничем не смогли помочь ему — ни душе его, ни телу…
Маска посмертного ужаса так и застыла на лице покойного, так что даже жутко было на него взглянуть. Заключенного быстро отпели, зашили в мешок и похоронили на тюремном кладбище.
А Филипп с Лорреном жили в Пале-Рояле еще довольно долго, с помощью косметических средств предпринимая все более тщетные попытки старить свои лица, и с помощью специальных подкладок, подшитых под одежду, создавать видимость нездоровой одутловатости, свойственной преклонному возрасту. Все это было довольно утомительно, но Филипп долго не мог решиться покинуть дворец и навсегда оставить образ жизни, к которому так привык.
Но, в конце концов, пришла пора сделать это. Филиппу в ту пору уже перевалило за шестьдесят и никакие ухищрения уже не могли скрыть того, что он выглядел слишком молодым для столько почтенного возраста.
Настал день и в загородной резиденции принца Сен-Клу была разыграна смерть герцога Орлеанского от апоплексического удара.
А вечером накануне Филипп повздорил с королем, который считал, что тот требует слишком многого, когда просит переписать на свое вымышленное имя все новые и новые средства. До того он выпросил уже немало!
— Ты же не хочешь, чтобы твой брат был голодранцем?! — возмущался Филипп, — У меня целая вечность впереди, я должен обеспечить себе достойное существование!
— Того, что ты уже получил, хватит на целую вечность десятку таких, как ты и твой Лоррен, — отвечал король, — Ты должен оставить хоть что-то и своим живым потомкам!
— Им не нужно столько, сколько мне! Деньги могут обесцениться, драгоценности у меня могут украсть, мне нужны еще и земли!
— Золото никогда не обесценится, — парировал король, — А украсть у тебя что-то еще посложнее, чем у Мазарини. С какой стати я перепишу земли, принадлежащие твоей семье, какому-то безродному дворянчику? И потом — аббатства отдающие свой доход нежити, по-моему, это уже слишком!
Филипп назвал короля скрягой, и они еще долго громко выясняли отношения, на радость дворцовым сплетникам, которые, хотя и не вполне понимали, о чем идет речь, смогли сделать вполне правильные выводы: Филипп снова что-то требует, король снова пытается его образумить.
Его величество так и не одарил брата недвижимостью, и, как выяснилось, оказался весьма прозорлив. Не прошло и ста лет, как во Франции разразилась революция, и все земли перешли в руки черни. Потом у них, конечно, все отобрали снова, но к бывшим хозяевам имущество вернулось далеко не в полном объеме. А золото не обесценилось. И драгоценные камни не потеряли в своей стоимости, даже наоборот. Филипп хранил свои сбережения в разных банках и хотя, в перипетиях войн, революций и прочих катаклизмов, некоторые из них переставали существовать, другие напротив крепли и богатели, выплачивая своим клиентам весьма солидные проценты с вкладов.
Но все это было позже, а в тот последний вечер, когда Филипп готовился покинуть Версаль, чтобы никогда больше туда не возвращаться, он крепко обнял брата и тот обнял его в ответ.
— Не могу поверить, что больше не увижу тебя, — сказал король.
— Но ты хотя бы будешь знать, что я все еще брожу по земле, тогда как мне придется пережить известие о твоей кончине. Умрет Лизелотта, умрут дети, и не останется никого на этом свете, кого я знал и любил.
— У тебя есть Лоррен, — заметил король.
— Это примиряет меня с действительностью, — согласился Филипп.
Прикинуться мертвым принцу не составило труда. Сложнее оказалось устроить похороны, ведь невозможно было сделать так, чтобы покойника ни разу не вынесли на свет, и уж подавно — чтобы над ним не читали молитв и чтобы его не отпевали в церкви.