С самого начала 1789 года Париж волновался как бурное море, терзая несчастного короля бесконечными требованиями. В конце концов, Людовик согласился созвать Генеральные Штаты, но ничего конструктивного из этого не вышло, кроме того, что третье сословие ясно дало всем понять, что больше не позволит не принимать себя в расчет. Опьяненные собственной значительностью, депутаты от народа покинули Генеральные Штаты и созвали собственное Национальное собрание, куда милостиво пригласили остальных. К июню в Национальное собрание вошла большая часть духовенства и даже кое-кто из дворян, с нынешним герцогом Орлеанским во главе, тоже мнящим себя Другом Народа. Это было какое-то феерическое умопомрачение, горячее и чистое желание изменить мир, головокружительное ощущение того, что история творится прямо здесь и сейчас твоими собственными руками, и можно все, — создать Конституцию, избавиться от деспотии, диктовать свою волю сильным мира сего, заставить их бояться себя и уважать. Умопомрачение это было заразным, как чума, и охватывало представителей всех слоев общества, лечению оно не поддавалось.
Когда только начались первые волнения, кое-кто из вампиров стали покидать город. В большинстве своем это были те, кто не являлся птенцами Дианы, не имел в Париже собственности и не считал этот город своим домом, обретаясь здесь временно по каким-то своим причинам. В Париже становилось неспокойно, было правильнее переехать и подождать где-нибудь в безопасности, чем кончится дело, и потом — при желании — вернуться.
Диана никого не удерживала. Сама она долго не хотела признавать надвигающуюся опасность. Так же как и король Франции, она надеялась, что все как-нибудь решится само собой и власти наведут в городе порядок. Диана повидала на своем веку множество народных волнений, и никогда еще они не переходили ту грань, когда могли бы стать опасными для вампиров.
— Почему же король не призовет в город войска и не наведет порядок? — удивлялась она.
— Потому что сейчас уже поздновато, — говорил ей Филипп, — Чернь взбудоражена и так просто не откажется от своей игры в равноправие. Будет бойня.
— И что же, по вашему, следует делать королю?
— Откуда мне знать… Боюсь, сейчас ему не остается ничего другого, как подыграть своим подданным. Провозгласить, что он тоже за свободу и равенство и позволить им принять конституцию. А потом, когда все успокоится, можно будет тихо все вернуть на круги своя. Наверное.
Бойни не было. Потому что, хотя Людовик все-таки отдал приказ войскам навести порядок в городе, как выяснилось, солдаты тоже успели заразиться революционным духом и большей частью перешли на сторону народа, помогая горожанам громить город. Утром 14 июля началось настоящее светопреставление. Заблаговременно разжившиеся ружьями и пушками в Арсенале и Доме Инвалидов, люди наводнили улицы в непреодолимом желании разрушать. К счастью, в тот день, они не особенно разменивались по мелочам и, хотя кое-какие особняки и лавки по ходу дела разграбили и предали огню, горожане имели вполне определенную цель и стремились к ней. Они шли к Бастилии. Казалось бы, — это было смешно. Как можно практически голыми руками взять хорошо укрепленную крепость? Но, как известно, при известной доле упорства нет непреодолимых препятствий, к тому же почти у каждой крепости есть уязвимые места, нужно только до них добраться.
После того, как гарнизон Бастилии отказался сдаться, был устроен штурм, осаждающие легко проникли в наружный двор тюрьмы и разрубили цепи, удерживавшие в поднятом состоянии подвесные мосты. Дальше все пошло веселей. Гарнизон крепости сопротивлялся, но он был не достаточно велик для того, чтобы противостоять целому городу, и, спустя несколько часов осады стало ясно, что ему не устоять.
Комендант крепости не желал сдаваться и, вероятно, в припадке безумия решил, что будет лучше взорвать Бастилию, нежели сдать ее осаждающим, но к счастью ему не позволили этого сделать. Солдаты не захотели умирать, они остановили своего командира и на спешно созванном военном совете приняли решение сдаться.
Над Бастилией был поднят белый флаг, и уже через несколько минут слегка потрепанная, но оттого еще более возбужденная и разъяренная толпа вломилась во внутренний двор главной государственной тюрьмы. Предводители революционеров пытались поддерживать порядок, но, как водится, тщетно. Горожане жаждали крови. Тут же во дворе они повесили нескольких солдат и офицеров, а коменданта обезглавили и, насадив его голову на пику, позже радостно расхаживали с ней по Парижу, празднуя свою первую значительную победу. По пути они разорили еще несколько лавок. Особенно сильно пострадали те, что торговали вином.