При большом желании можно было бы обращать за ночь хоть десяток вампиров, но, создавая птенца, мастер делится с ним не только кровью, но и частичкой своей силы, поэтому Филиппу приходилось ограничиваться всего лишь двумя или тремя. Что и так было довольно много, учитывая, что действо повторялось раз за разом каждую ночь. Это выматывало. И после, чтобы восстановиться, нужно было много убивать. Счастье, что делать это по-прежнему не составляло труда, жаль только — нельзя было трогать тюремщиков, чтобы не вызвать подозрений, зато исчезновения узников почти никогда не замечали, их оказалось слишком много, чтобы за всеми уследить. Под конец, по личной просьбе Жака, Филипп побывал и в аббатстве Сен-Жермен, где содержались выжившие швейцарцы из охраны Тюильри и успел обратить нескольких до того, как начались массовые убийства заключенных в ночь со второго на третье сентября.
Войска интервентов все ближе подходили к Парижу и, прежде чем уйти на фронт, санкюлоты были призваны расправиться с внутренним врагом — всеми недобитыми роялистами, отправленными в тюрьмы. Горожане, как обычно, подошли к делу творчески, и не особенно разбираясь, кто из узников является «политическим», а кто сидит за уголовные преступления, поубивали всех подряд. Какое-то подобие суда состоялось только в тюрьме Сен-Жермен, где расстреляли всех швейцарцев и немногочисленных офицеров национальной гвардии, не перешедших на сторону народа в день взятия Тюильри. Да еще в Ла Форс, где помимо содержавшихся там мужчин-аристократов, была приговорена к смерти и жесточайшим образом убита принцесса де Ламбаль, ближайшая подруга королевы. В других тюрьмах горожане просто убивали всех подряд, не разбираясь, — закалывая ножами, выбрасывая из окон, раскалывая головы о каменные стены.
Те, кому не представилось возможности убить какого-нибудь «врага народа», не унывали, — патриотически настроенные граждане вломились в монастырь Бернардинов, где перебили уголовников, ожидавших отправки на галеры, в Бисетр, где содержались душевнобольные преступники, а так же всякие нищие и бродяги. Под конец вспомнили и про Сальпетриер, тюрьму для проституток, перебили и их тоже. Теперь патриотам можно было отправляться на фронт с чистой совестью и с уверенностью, что всякое зло в Париже полностью истреблено.
К тому моменту у Филиппа было всего лишь около сорока птенцов, немного маловато, но для начала должно было хватить. К тому же управиться с таким количеством новообращенных вампиров было не очень просто. Всех их требовалось где-то разместить. Каждому приходилось прочесть лекцию на тему, что можно, а что нельзя. Каждого нужно было научить охотиться — завораживать жертву, пить кровь и убивать. Каждому следовало внушить, что осушать человека до смерти можно только с разрешения мастера и только в условиях военного времени, потому что на самом деле существует Закон, запрещающий вампирам убивать смертных. Закон неприятный, но необходимый, за нарушение которого вампиров обычно карают смертью. Большинству следовало так же продемонстрировать свою силу, чтобы уберечь от глупых выходок и вполне естественного в упоении от собственной силы и могущества желания самостоятельности. Для этого парочку особенно строптивых неофитов пришлось убить. Жестоко и впечатляюще. И главное — за дело.
А вообще наличие птенцов оказалось довольно занятным опытом, который и сравнить-то было не чем. Это не походило на отношение родителя и детей, ведь дети хоть и зависят от тебя, но разум и воля всегда остаются их личной собственностью, — по крайней мере, их шкодные замыслы никак не разоблачишь заранее. А новорожденные вампиры были все равно, что пальцы на собственной руке, чем-то совершенно неотъемлемым и близким, абсолютно понятным, что ты знаешь не хуже, чем себя, чем ты можешь руководить по собственному желанию. Идеальные солдаты, мечта любого командира! Ну, по крайней мере, сейчас они такие…. Филипп теперь часто вспоминал своего мастера и не переставал удивляться, как же он позволил им с Лорреном провернуть их хитроумный замысел, ведь все помыслы и чувства птенцов на виду, не нужно даже особенно стараться, чтобы прочесть их. Должно быть, мессир Гибур слишком привык к слепому повиновению своих детей во мраке. К их абсолютной преданности и любви. К почти физиологической невозможности совершения ими предательства. И ведь, в самом деле, Филиппу было до сих пор неприятно вспоминать о том, что ему пришлось сделать, хотя прошло уже больше ста лет. Каждый раз появлялось какое-то тоскливое чувство в душе, будто рана от потери еще не затянулась. Может, и не затянется никогда…