Узнав о том, что Филипп не собирается уезжать, прислуга воспрянула духом. Людям было проще смириться с тем, что дом заполонила нежить, чем с перспективой остаться в городе без защиты. Пусть лучше вампиры-неофиты смотрят вслед жадными глазами, чем разбойники в красных колпаках гонятся затем, чтобы насадить на вилы. В том, что в Париже теперь не особенно разбирают, кого убить, все уже убедились вполне, при этом никто не сомневался, что если Филипп сказал своим созданиям, что людей, живущих в доме, трогать нельзя, — они не ослушаются. Новоявленные вампиры воспринимали себя не чудовищами, а скорее солдатами, готовящимися к исполнению важной миссии. То ли так им было проще принять произошедшие в них перемены, то ли как-то передавался настрой их мастера, который сам теперь будто жил исключительно предвкушением грядущего сражения. Правильнее даже сказать — сражений, большая часть из которых, впрочем, должна была произойти на дипломатическом фронте.
В наличии птенцов были свои преимущества, но существовали и неприятные стороны, которые, как надеялся Филипп, исчезнут, когда детки подрастут, — в первое время их приходилось выводить на охоту. Конечно, они не шествовали по городу все вместе стройными рядами, Филипп с Лорреном брали с собой штук по пять, и все равно чувствовали себя какими-то пастушками, разве что выпасать им приходилось не овечек, а скорее волков. Да и зрелище выглядело не особенно пасторальным.
На одной из таких прогулок Филипп с птенцами наткнулись на отряд суровых и хорошо вооруженных санкюлотов, занимавшихся, несмотря на поздний уже час, своим обычным делом — заботой о благе Франции и ее народа. На сей раз, эта забота выражалась в том, что они грубо требовали что-то у бледного и всклокоченного гражданина, прижав его к стене дома и угрожая ружьями. Стоя на почтительном расстоянии, за действом с явным интересом и одобрением наблюдали обыватели.
Филипп застал самый конец этой сцены, появившись в тот момент, когда один из санкюлотов громко назвав задержанного сволочью и контрреволюционером, разрядил ему ружье в живот и скомандовал своим людям идти в дом и хорошенько все там обыскать. Застреленный, с видом задумчивым и удрученным сполз по стене на мостовую и остался сидеть, прижав руки к окровавленному животу. Видя, что он не собирается прямо сейчас отдать концы, санкюлот смилостивился над беднягой и решил облегчить его участь, добив выстрелом в голову.
С удивлением поняв, что раненный не собирается совершенно ничего предпринимать по этому поводу, Филипп решил вмешаться. Подойдя к санкюлоту, он заглянул ему в глаза и велел не тратить пулю на недобитого поборника тирании, а вместо этого пойти и помочь своим товарищам в доме производить обыск. Вслед за санкюлотом он отправил в дом и своих птенцов. Очень удобно — там им можно будет убить всех, не привлекая лишнего внимания.
Следующим этапом Филипп с помощью простенького заклинания заставил разойтись толпу, люди вдруг решили, что здесь не происходит ничего интересного и им следует уже, наконец, заняться своими делами.
Застреленный, меж тем, по-прежнему сидел у стены, держась за живот, хотя рана, наверняка, уже почти успела затянуться.
— Патрю, если не ошибаюсь? — спросил его Филипп, подходя ближе, — Какого черта ты делаешь здесь?!
— Я здесь живу, — пробормотал раненный, — Это мой дом…
— Я спрашиваю, что ты делаешь в Париже? Почему не уехал со своей хозяйкой?
В глубине дома вдруг раздался выстрел, а потом что-то грохнуло, да с такой силой, что стекла повылетали. Из разбитых окон потянуло каким-то беспредельно смрадным дымом.
Патрю схватился за голову и жалобно застонал.
— Огюст, что у вас там? — крикнул Филипп в дверной проем.
Но его вампиры уже выходили из дома, слегка подкопченные, но довольные.
— Все в порядке, монсеньор, — сказал один из них, — Один из ублюдков успел выстрелить, пуля срикошетила в какой-то ящик, а тот возьми и взорвись. Похоже, будет пожар.
— Тем лучше, не придется возиться с трупами, — проговорил Филипп, — Пора убираться отсюда.