Филипп сделал последний глоток и с сожалением оторвался от человека, медленно проводя языком по ранкам. Он заглянул Жаку в глаза, они были почти черными из-за расширившихся зрачков, в глубине их клубился туман, взгляд плавился от возбуждения и был сам по себе так красноречив, что не оставлял необходимости даже слушать мысли. И Филипп не удержался от того, чтобы притянуть Жака к себе и поцеловать его долго и страстно.
Потом он прокусил свое запястье и поднес к губам швейцарца.
— Пей, мой милый, — выдохнул он.
Жак наклонился к его руке, припал к ране и пил кровь так же жадно, будто его самого мучил голод. И пока он пил, Филипп по-прежнему слышал обрывки его мыслей, в сознании его образ Жака становился все четче, ощущение было таким, будто он все еще смотрит ему в глаза.
У Жака вид был совершенно одуревший и растерянный, кровь вампира, словно жидкий огонь, растекалась по его венам. Его переполняла новая сила. Дышать стало легче и воздух стал слаще. В ушах звенело и в солнечном сплетении будто порхали бабочки. Казалось, он может взлететь. Или пробить кулаком каменную стену. Или оторвать кому-нибудь голову… Филипп понимал его ощущения лучше, чем он сам. Не делай резких движений, — предупредил он, когда Жак попытался встать. Громкие звуки, яркие цвета, всего так много, что перед глазами молнии полыхают. Жак пошатнулся и снова опустился на пол. С трудом восстанавливая дыхание, он прижался головой к плечу вампира. Границы стерты, скоро мы с тобой будем, как одно целое. Как тебе это? Слышать меня в своей голове? Жак улыбнулся и сжал ладонь Филиппа в своей, а потом поднес ее к губам и поцеловал, оставляя кровавый отпечаток на коже вампира, который, впрочем, уже через мгновение в нее впитался.
Глава 3.
Новый 1793 год начался с казни бывшего короля, что явилось скорее акцией чистой ненависти, нежели действом, имеющим практический смысл, потому как французская армия давно начала одерживать убедительные победы над австрийцами, и о захвате Парижа речи уже не шло. Говорят, — как год встретишь, так его и проведешь, и все, что происходило во Франции позже, уводило ее все дальше и дальше от порядка и процветания, от радужных идей о всеобщем благе и вообще от здравого смысла, превращая действительность в какой-то кошмарный сон, управлять которым не особенно получалось даже у тех, кто изначально были его творцами.
Интервенты были разгромлены, король был казнен, но окончательной победы революция почему-то не могла одержать. В марте началось контрреволюционное восстание в Вандее, настолько масштабное, что грозило перерасти в гражданскую войну. В ответ на это Друзья Народа организовали Комитет Общественного Спасения, не слишком хорошо исполнивший изначально возложенную на него задачу и так и не сумевший окончательно подавить восстание, но под лозунгом «Отечество в опасности!» очень быстро получивший абсолютную и безграничную власть в стране, дающую ему возможность распоряжаться финансами, отрешать чиновников от должностей, а так же казнить и миловать практически без утруждения себя судопроизводством. Главой его стал Максимилиан Робеспьер, человек, призвавший французов отказаться от религии и заменить ее культом Разума, но при этом заявивший, что революцию может спасти только террор и тотальное уничтожение всех несогласных, — утверждение довольно далекое от разумного, учитывая размытость понятия «несогласный».
С тех пор гильотина работала целыми днями не переставая, и кровь людей в чем-то несогласных с Робеспьером лилась рекой. Кровь врагов и бывших друзей, — аристократов, священников, солдат и офицеров, журналистов и членов Конвента обильно заливала дощатый помост столь своевременно изобретенного устройства, позволявшего казнить легко и быстро. К концу года в числе прочих под нож была отправлена бывшая королева Мария-Антуанетта, а чуть позже бывший герцог Орлеанский Филипп Эгалите. В начале следующего года голов лишились и бывшие лидеры революции, некогда горячо любимые народом, Дантон и Демулен. Что было характерно и для тех и для других, — все эти люди, успевшие совершить в жизни немало гадостей, шли на смерть с высоко поднятой головой и умирали красиво.
Магический Париж больше не являлся отражением Парижа человеческого, но это потребовало немалых усилий. Навести в городе порядок после нескольких лет абсолютной анархии было совсем не просто, даже имея необходимые полномочия. Вампирам, большинство из которых успели прочувствовать, как это здорово — убивать, было трудно снова наступить на горло своей природе и возвращаться к соблюдению закона, переходя на ущербное питание, которое по-настоящему не насыщало, сколько бы крови ты не выпил. Периодически кто-нибудь из них не находил в себе сил остановиться и отправлял человека в мир иной, и если бы Филипп убивал за каждый такой проступок, скоро он оказался бы единственным вампиром в Париже. Ну, разве что, с ним остались бы Эмиль Патрю и парочка таких же малахольных, кто не преступал закон никогда и ни при каких обстоятельствах. В конце концов, существовали ведь и другие наказания, не столь радикальные, как смертная казнь: преступника можно было иссушить до полного бессилия, его можно было уложить в гроб на недельку или две, что, как известно, неплохо настраивает на философский лад и учит думать, прежде чем что-то делаешь.