Ночь была холодной и ветреной, небо затягивали тучи, а редкие фонари горели так тускло, что совсем не рассеивали тьму. Вампиру это ничуть не мешало, и Вадье едва поспевал за ним, поминутно оступаясь и чертыхаясь сквозь зубы. На улицах было тихо, но за стенами аббатства царило какое-то странное оживление, из распахнутых дверей вырывались блики огня, ветер доносил обрывки разговоров и вонь полуразложившихся трупов.
— Что там происходит? — удивился Вадье.
— Хотел бы и я это знать, — отозвался Филипп и вдруг исчез.
С XIII века аббатство Сен-Дени было превращено в королевскую усыпальницу. Несколько столетий здесь хоронили монархов и членов их семей, — всех, за небольшим исключением. Филипп не был в Сен-Дени довольно давно, со времени своего прибытия в Париж, сорок с лишним лет назад, когда он, как и полагалось блудному сыну, явился навестить могилы предков, а так же современников и потомков, да и свою собственную, в которой лежало чужое тело, незаконно удостоившееся чести упокоиться среди государей. Впрочем, навестить — сильно сказано, ведь он не имел возможности войти в церковь, мог только остановиться неподалеку и представить себе внутреннее убранство храма смерти, где некогда ему приходилось бывать часто, — гораздо чаще, чем хотелось бы.
Филипп очень хорошо помнил величественные надгробия своих далеких предков, монархов ушедших династий, чинно лежащие скульптуры королей и королев, принцев и принцесс, смиренно сложивших ладони в молитве или прижимающих к груди собственные кишки. Когда он был маленьким, ему нравилось рассматривать каменных собачек или львов у ног покойных, а исповедник потом рассказывал им с Луи, что собачки на надгробиях символизируют верность, а лев вовсе не защитник умерших владык от поползновения темных сил, — как предположил Луи, — а символ воскресения. Почему? А потому, что у новорожденных львят глазки открываются на третий день… В детстве Филиппа особенно впечатляли огромные двухэтажные надгробия Франциска I и Людовика XII, ему хотелось, чтобы когда-нибудь и на его могиле поставили такое же. Он никому в этом не признавался, ведь правящим монархом ему не бывать, а принцев обычно хоронят скромнее, но в тайне мечтал, что станет великим полководцем, падет в бою и тогда опечаленный брат-король в качестве исключения все же прикажет водрузить над ним столь же значительный памятник.
На надгробие Людовика XII, — огромное ложе, окруженное статуями и колоннами, в глубине которого не было видно спящего вечным сном короля, — Филиппу очень хотелось забраться, чтобы посмотреть, как же он там лежит да и лежит ли вообще. Однажды он даже почти проделал это, когда думал, что его никто не видит, но уже у самой цели его отловил какой-то монах, и потом Филиппу пришлось выслушать длинную проповедь Мазарини на тему, как подобает хорошим мальчикам вести себя в стенах храма Божьего.
Мечтам Филиппа не суждено было сбыться. Он не стал великим полководцем, не погиб в бою, и вообще не умер. Да и потом, Бурбонов хоронили уже иначе, чем королей эпохи Возрождения, они лежали в подземной крипте под строгими черными плитами. Дед и бабка, отец и мать… И Филипп легко мог представить себе, как рядом с их могилами появляются новые, накрытые точно такими же аккуратными тяжелыми плитами, на которых свежей позолотой выбивают имена Людовика XIV и Людовика XV, и где еще остаются свободными места для их потомков. Мог представить, но не мог увидеть… В то время он и близко не мог подойти к аббатству. Сен-Дени находилось словно в коконе света, режущего глаза вампира ослепительно сияющим серебром, защитная магия церкви, где на протяжении многих веков возносились молитвы Богу, казалась нерушимой, как самый надежный бастион. И, вместе с почти иррациональной печалью, что ему нет места в этих стенах, и он никогда так и не сможет залезть на надгробие Людовика XII, чтобы как следует его рассмотреть, Филипп чувствовал умиротворение от того, что те, кого он когда-то любил, находятся под надежной защитой от всякого зла, и ничто не может нарушить их покой. Он действительно думал — ничто…
А сейчас Сен-Дени утопало во тьме. И тьма эта казалась более густой, чем на улице, вязкой и жирной, как прогорклое масло. Аббатство было разорено и разграблено, все ценности отсюда давно унесли, алтари разрушили, многие надгробия были сдвинуты со своих мест, и там, где они стояли раньше, зияли зловонные ямы. Даже крыша оказалась наполовину разобрана и в прорехи все еще капала вода после недавнего дождя, собираясь в лужи на грязном каменном полу… Зрелище это было настолько чудовищным, что не поддавалось осмыслению. В городе, захваченным тьмой, оставалось совсем не много островков света, последних столпов порядка, удерживающих мир от катастрофы, но люди упорно продолжали ломать фундамент под своими ногами, всеми силами стремясь скорее обрушить Париж в пропасть. Если бы Филипп не знал наверняка, что в этот раз обошлось без потусторонних сил, он бы подумал, что город захватил демон и теперь исподволь руководит поступками смертных, подталкивая их к гибели. Но ведь это было не так. Ничто не смущало человеческой свободной воли, люди сознательно выбирали тьму, давая ей все больше и больше пищи. Защита Сен-Дени пала, тьма обильно сочилась из всех щелей, и всякая тварь могла питаться ею, хоть обожрись, даже странно, что пока еще сюда не сползлась всякая мелкая нечисть. Должно быть, тварей отпугивала даже память о былой святости этого места, им было страшно приближаться к стенам аббатства.