— Я не могу себе этого позволить!
— Лоррен мало тебе платит?
— Нет, но… Все же не настолько много!
— Тогда считай, что я покупаю тебе униформу.
— Даже нижнее белье? Его никто не увидит!
— Не глупи. Под красивой одеждой должно быть красивое белье. Важно не только, как ты выглядишь, но и как себя чувствуешь. В тех трусиках и лифчике, что на тебе сейчас, ты будешь чувствовать себя чучелом даже если спрячешь их под платье от Карден.
— Нет, месье. Спасибо, но это слишком… Я так не могу!
— Почему? Ты можешь мне объяснить? Право, люди становятся все более странными! В былые времена никто не артачился, когда ему что-то предлагали просто так, по доброте душевной. А сейчас у них становится такой вид, будто я покушаюсь на их честь. На самом деле, это ужасно раздражает. Девочка, тебе нравится твоя работа? Тогда не смей мне прекословить!
Под конец Филипп свозил ее еще в какой-то салон, где в конец измученная Мари-Сюзанн уснула в кресле у парикмахера.
Уже на следующий день она явилась на работу, преобразившись почти до неузнаваемости и чувствуя себя ужасно неловко, но она не могла бы пренебречь наставлениями Филиппа, потому что ужасно его боялась. Тот обещал навестить ее вечером и убедиться, что она больше не похожа на чучело. И действительно явился. И потом еще недели две или даже больше упорно контролировал ее и ужасно ругался, если ему что-то не нравилось.
И, изменившись внешне, как-то незаметно для себя Мари-Сюзанн начала меняться и изнутри. Стала чувствовать себя иначе. Взрослой, красивой женщиной, а не смешной, несуразной девчонкой. Нельзя сказать, чтобы в новом статусе ей было комфортнее, но она привыкла. В нем были свои преимущества. И свои опасности.
О том, как сильно все изменилось, Мари-Сюзанн поняла очень скоро, собственно, в первый же вечер после своего преображения, когда увидела, каким взглядом посмотрел на нее патрон, явившись, по своему обыкновению, в конце рабочего дня в офис. Он посмотрел на нее совсем иначе, чем раньше. Так, как на нее никогда еще никто не смотрел…
В тот момент Мари-Сюзанн полетела в пропасть. И хотя потом ей даже начало казаться, что она сумела во всем разобраться и нащупала твердую почву под ногами, порой та все еще ощутимо шаталась под ее каблучками. Мари-Сюзанн сама себе казалась путником, пробирающимся через болото по узкой тропинке. Один неверный шаг — и она пропала. Порой она удивлялась, как же до сих пор умудряется не оступиться.
Именно так девушка чувствовал себя и сейчас, когда с бесстрастной улыбкой вносила папку с договорами в кабинет генерального, где с одной стороны на нее смотрел усталый почти до бесчувствия жених, а с другой — мрачный любовник. Один смотрел с теплом и нежностью, он действительно был влюблен в нее, Мари-Сюзанн это точно знала. Но только взгляд другого заставлял ее сердце биться сильнее, и делал ватными ее коленки. И кожа горела в том месте на шее, где остались следы от его клыков. Один мог быть, — и она надеялась, станет, — ее тихой гаванью, убежищем, возможностью хотя бы иногда чувствовать себя в безопасности. Другого она обожала с каким-то безумным, иррациональным исступлением, от которого сама порой приходила в ужас.
Она не решилась взглянуть в глаза ни тому, ни другому.
Но шепнула Лоррену на ухо, когда передавала договора:
— В приемной вас дожидается месье Данвиль.
Она надеялась, что спасет тем самым Жан-Люка от затянувшейся пытки.
И в самом деле, спустя уже несколько минут Лоррен отпустил его.
Перед тем, как войти в его кабинет, Филипп поцеловал Мари-Сюзанн пальчики и шепнул ей на ухо:
— Ты умница и все делаешь правильно.
— Спасибо, месье, — вымученно улыбнулась ему девушка.
Несмотря на учиненный среди персонала разгром, Лоррен все еще выглядел так, будто ему хочется убивать, но жертва ускользнула у него из-под носа в тот самый момент, когда он готовился запустить в нее когти.
— Никто не хочет работать, — проворчал он, откидываясь в кресле, — Стоит ненадолго предоставить их себе, все тут же расслабляются и ничего не делают.
Филипп почувствовал почти непреодолимое желание забраться к нему на колени и поцеловать. От Лоррена сладко пахло яростью и кровью. Кровью фэйри, которая полыхала в нем, как огонь, как жидкое золото, как чистый солнечный свет, горячий, но не обжигающий. Пахло не так сильно, как вчера, но все еще весьма ощутимо. Вот бы укусить его и попробовать его крови, перемешанной с кровью фэйри.
Вместо этого Филипп уселся на краешек его стола, сдвигая в сторону бумаги.
— Мы не закончили разговор, когда ты так импульсивно нас покинул.