— Вы должны были забыть о своем происхождении и начать жизнь с чистого листа. У вас были для этого все возможности.
— Я должен был, но я не смог!
— Это чрезвычайно меня огорчает. Но, помнится, вы обещали хранить тайну своего происхождения вне зависимости от того, сколь удачно сможете пристроиться в вашей новой жизни!
— Я обещал… — согласился Луи-Шарль, — Но не понимаю, какая вам в этом надобность?
— Из-за вас, глупец вы эдакий, я нарушил закон, запрещающий вампирам вмешиваться в дела людей! Если ваши притязания на трон будут подтверждены, вы дадите крысам оружие против меня! Ведь они все знают, они смогут поведать Совету вампиров, какую роль я сыграл в вашем спасении!
Луи-Шарль призадумался.
— Крысы нарушили закон первыми, это их не смутит?
— Нисколько. Они не отчитываются перед Советом вампиров. И потом, тех, кто ответственен за ваше похищение, давно нет в живых!
— Как все запутанно, — вздохнул Наундорф, и снова решился поднять взгляд на вампира. Его глаза уже вернулись к привычному человеческому цвету, но тепла и участия в них не прибавилось. Филипп изменился. Пусть и не внешне, — но он изменился по отношению к Луи-Шарлю. Оттого ли, что много времени прошло, от того ли, что тот перестал быть ребенком… Луи-Шарль понял: Филипп больше не станет его защищать.
— Я понимаю… — проговорил он, — Вы когда-то спасли мне жизнь, а я поступаю бесчестно.
Глядя на его унылое, изборожденное морщинами лицо, Филипп чувствовал тоску. Для вампира время действительно течет иначе, чем для людей, но и у них бывает возможность почувствовать его власть. Время безжалостно уничтожило отчаянного мальчишку, который так раздражал его и одновременно так радовал своей отвагой, упрямством и живучестью. Луи-Шарль должен был прожить пусть не самую счастливую, но яркую жизнь, он не имел права становиться ничтожеством.
— Мне очень хочется вас убить, — проговорил Филипп, — Лишь сожаление о потраченных на вас усилиях меня останавливает. Уезжайте из Парижа к чертовой матери. Обратно в Америку.
Наундорф скорбно покачал головой.
— У меня не хватит ни сил, ни средств, чтобы все начать сначала.
— Так все дело в этом? Вам нужны деньги?
— Нет не в этом! — зло ответил Луи-Шарль, — Я сказал вам правду, мне хотелось воссоединиться с семьей!
— Почему же вы обратились к газетчикам, затеяли какой-то цирк, как все прочие самозванцы? Почему вы не отправились сразу к сестре? Полагаете, она не узнала бы вас?
Луи-Шарль молчал, и Филипп видел, как нервно напряглись его сцепленные в замок пальцы.
— Я был у Марии-Терезы, — проговорил он, наконец, — Вернее, как… В дом меня не пустили бы, я подошел к ней на прогулке. Сестра узнала меня, я видел это по ее глазам…
— И что же?
— Она велела мне идти прочь и была готова приказать слугам прогнать меня, если бы я не подчинился. Она меня ненавидит, — добавил он пресным голосом.
Филипп вскинул брови. Однако этот человек не перестает его удивлять.
— И у нее есть на это причины?
— Она полагает, что есть.
— В последний раз она видела вас восьмилетним ребенком.
— В том-то и дело! — горестно воскликнул Луи-Шарль и с силой ударил кулаком по подлокотнику кресла, — Мне было всего восемь! И я был испуган! Я не знал, как себя вести! Все говорили мне, какие чудовища мои родители, все ненавидели их, особенно… мою мать. Они говорили о ней столько гадкого. Они задавали мне разные вопросы. И хотели нужных ответов. А я хотел им понравиться…
— Вы давали показания против матери?
— Они не имели никакого значения! Они ничего не меняли! Ее все равно казнили бы!
— Что же вы наговорили, что это до сих пор не дает вам покоя?
— Какие-то глупости… Будто она развращала меня, брала с собой в постель и ласкала так, как не подобает матери. Не знаю, почему им так уж хотелось обвинить ее еще и в этом. Марию-Терезу расспрашивали тоже, но она все отрицала, она плакала и говорила, что я всего лишь испуганный ребенок и сам не понимаю, что говорю. Так и было, монсеньор… Ведь так и было! А теперь она меня ненавидит!
— Занятные фантазии были у граждан республиканцев, — задумчиво проговорил Филипп, — Как интересно. Таких подробностей я не знал. Впрочем, я никогда не интересовался тем судебным процессом, полагаю, там было много вздорных обвинений, каждое из которых встречалось с восторгом.
Он посмотрел на понурого Луи-Шарля и добавил:
— Не думаю, что Мария-Тереза такая дура, чтобы обвинять вас в чужих грехах.
Луи-Шарль вскинул на него взгляд.
— Но она же…
— Да бросьте вы. Нет у нее к вам ненависти. Она не станет официально признавать вас, потому что это будет означать государственный переворот. Кому нужны на троне Франции вы и ваши дети?
— Я отрекся бы от престола!
— За весь свой род до седьмого колена? Вы законный государь, к тому же несчастный изгнанник, общество будет на вашей стороне, тем более, что трон Франции перешел к побочной ветви. Забудьте о Бурбонах, вы им не нужны. Ваша семья — это жена и дети. Возвращайтесь к ним.
— Это несправедливо.
— Что делать… В жизни много несправедливости. Самую большую, заметьте, я пытался исправить, вернув вам жизнь.
— А я не сумел ею правильно распорядиться.
— Как бы там ни было, вы ее прожили. И у вас есть еще в запасе лет десять или даже двадцать, чтобы перестать метаться и начать получать удовольствие от того, что вы находитесь среди живых, а не гниете в могиле. Уезжайте из Парижа немедленно или мне все же придется убить вас.
Луи-Шарль смиренно согласился уехать и, возможно, в тот момент он действительно собирался так поступить, но все же по какой-то причине он передумал и остался. И, когда пришло время, отправился на заседание суда доказывать свое происхождение. Возможно, та легкость, с которой Филипп отнесся к его признанию в предательстве матери позволила Луи-Шарлю наконец, простить себя… Возможно, его же слова заставили Луи-Шарля начать ненавидеть свою сестру за то, что ради каких-то нелепых политических интересов она отвергает свое родство с ним…
Мария-Тереза отказалась явиться в суд и свидетельствовать в его пользу. Луи-Шарль проиграл дело и был выслан из Франции без права когда-либо вернуться на родину. Он перебрался в Лондон, где упрямо именовал себя Людовиком XVII и уверял газетчиков, что вскоре взойдет на престол. Когда же, со временем, интерес к его особе начал ослабевать, господин Наундорф организовал химическую лабораторию и, припомнив знания, полученные когда-то от Эмиля Патрю, взялся делать бомбу, которой решил взорвать своих родственников. Он так и назвал ее «бурбонной бомбой».
Все это не просто выходило за рамки приличий, а было чистейшем безумием. Не дожидаясь осуществления грандиозного плана с бомбой, Филипп велел Жаку ехать в Лондон и решить эту проблему раз и навсегда. Лишь одно печалило его — что он не сделал этого раньше.
С тех пор Филипп пообещал себе не спасать людей от смерти без большой на то необходимости. Не стоило оно того, чтобы нарушать Закон. И дело было не только и не столько в Законе, придуманном Советом вампиров, но скорее в более глобальном и сложном Законе мироздания, обращаться с которым следует очень осторожно. Вмешательство в промысел судьбы не сулит ничего хорошего, каждый, кто имеет дело с магией, знает об этом. Рано или поздно за такие вещи приходится расплачиваться всегда.
Часть 4. ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО
Глава 1
С тех пор, как он подписал договор с фэйри, прошло больше двух столетий, и Филипп предполагал, что на месте леса святой Женевьевы и того мелкого прудика сейчас может быть что угодно. Участок магистрали, например. Или какой-нибудь милый маленький городок, где не совершается преступлений более серьезных, чем вождение в нетрезвом виде, где нет фоморов, да и вампиров нет.
Но лес был на месте, такой же жиденький и непривлекательный, но совершенно не замусоренный, в отличие от большинства таких лесочков. И пруд был на месте. И все выглядело так, словно время над этим местом не властно. Словно за пределами этого лесочка не шумел относительно благополучный двадцать первый век, а трагически завершался блистательный восемнадцатый… Наверное, магия фэйри берегла это место.