Тоэн тоже молчал, только дышал чаще, почти до стона.
— Я сейчас или кончу, или отлечу к небесам. Как ты это делаешь? — все-таки не смог удержаться он.
— Что? — Тина даже не смутилась. Она еще не выплыла из транса.
— Тут ведь есть гитара? Дома? Не может не быть.
Вот теперь пришлось глубоко вздохнуть, встряхнуться, напрячь мозг, вспомнить, что за гитара и зачем. Тина смотрела сверху вниз на запрокинутое идеальное лицо. Она точно отупела. Пялится на беззвучно шевелящиеся идеальные губы. Не может быть, чтобы ей говорили такие слова…
— Что? Какую песню? — переспросила в пятый, наверное, раз.
— Хочу попробовать спеть тебе песню, — терпеливо повторил Тоэн, — просто скребется, — он пошевелил своими, проклятие, идеально-длинными пальцами, потом провел ими по горлу.
Тина сглотнула.
— Где-то есть, — выдавила она.
Принц с понимающей усмешкой поднялся, галантно подал руку.
— Да, в кладовке же. Тони совсем забросил акустику. Говорил — надоело. Мне не достать, тащи стул, она там на самом верху, в чехле.
Они поменялись местами. Теперь Тина сидела, почти лежала в мягком, смотрела, отплывая, на эти чертовы пальцы, что могут извлекать музыку из ее тела, не касаясь.
Тоэн перебрал пару-тройку заученных простейших аккордов, повторил, замыкая в круг, и пропел. Медленно, как будто сочиняя на ходу:
Вы тревожитесь, о королева,
Что ваш сын перестал улыбаться,
Снится принцу прекрасная дева,
Та, с которой нельзя повстречаться.
Словно твёрдой стеною хрустальной
Отделенный от ваших чертогов,
Манит мир её сказочной тайной,
Нет туда ни тропы, ни дороги.
Только взгляд её нежно-весенний
Умоляет беззвучно и страстно —
Ах, разрушьте проклятую стену
Или буду я вечно несчастной!
Коль исполнит — вернётся едва ли,
Здесь — всю жизнь об хрусталь будет биться.
Потеряли его, потеряли,
Больше нет у вас сына и принца.
Мелодия что-то мучительно напоминала, слова запускали целую киносагу в голове. Тина часто-часто проморгалась от непрошеных слез:
— Еще. Пожалуйста.
Отпущенные до окончания года денечки таяли, как дым, утекали сквозь пальцы. Тоэн даже проникся всей этой атмосферой ожидания нового. И ему стало казаться, что праздник перелома года станет и в самом деле переломным. А потому срочно нужно было успеть «закрыть все гештальты», как выражался Вит, меланхоличный ударник их группы.
— Я вот в этом году ни разу никого не нагнул в туалете, — потупился он, как святоша.
У Тоэна отвисла челюсть от такого заявления.
— Он зарок давал. На год, ага. Бабы виснут на нем гроздьями. Одна еще спиногрыза навесить пыталась после того, как он ее оприходовал в тубзике, — ржанул вечно пьяный Кося.
— И что? Надо исправить упущение? Или продержаться последние дни? — ухмыльнулся принц. А про себя подумал, что ему предстоит испытание покруче. Встреча с родителями и старшим братом. Сестер у Антона не было. Это отличие успокаивало и настораживало.
А еще предстоял один корпоратив, о котором Мори трещал не умолкая. Он так сильно боялся облажаться, что, наоборот, стал пить еще больше. Тоэн, окончательно освоившись в группе, даже сделал легкое внушение о вреде алкоголя. На что Мори взорвался визгливыми обвинениями в подсиживании фронтмена.
— И не лезь со своим жалким голосишком! Не дождешься! Думаешь, если подпоишь меня, так пролезешь на настоящую сцену??? Да ты! Да я!
— Эй, Мори, да ты охренел! Уймись! Тони не бухает совсем и даже не трогает твои заначки. А ты сам, сука, проебал вчера все что мог, — тут же вмешался Вит, — парень за тебя, считай, две трети программы отработал, пока ты храпел в углу. Кстати, нихуя не слабый голос у него. Может, тебе тоже наебнуться на льду хорошенько? Башкой приложишься и забудешь про бухло, а?
Тут пошел второй виток бессмысленной ругани, но он быстро сошел на нет. Мори тупо устал орать, нахохлился и замолчал.