И они — группа — были сегодня очень удачно одеты, в романтическом стиле: белые блузы с просторными рукавами и узкие псевдо-кожаные штаны. Тина предлагала какую-то штуку на шею, но он отказался. Сидеть, правда, в облегающем было не очень комфортно.
Слова в голове бились весь вечер, сражались с наивными напевами. Он споет потом песню своей Аллев-Тине. Но опробует на этих особах.
Знатен был род жениха и богат,
Молод он сам и хорош,
Сшили невесте роскошный наряд,
Лучше нигде не найдёшь,
Только чем ближе венчания час,
Дева грустней и грустней:
«Ах, мой любимый, боюсь, не для нас
Солнцу сиять и весне.
Видела сон, где тебя из зеркал
Кто-то по имени звал,
Странно чужой жуткий голос звучал,
Были жестоки слова».
«Горько раскается, кто напугал
Милую деву мою,
Значит, не надо нам дома зеркал,
Я их сейчас разобью!»
Сильным и громким мог выйти удар,
Но, приближаясь к стеклу,
Он на глазах у невесты пропал,
Канул в прозрачную мглу…
…Время прошло, и давно позади
Миг переломный в судьбе,
Все убеждают: забудь и не жди,
Это приснилось тебе.
Не догадаться молве ни о чём,
Ночью восходит луна,
Светлым лучом, будто тонким ключом,
В зеркало целит она.
Вспышка — и руки родные ведут
По незнакомым мирам,
Не заменить этих дивных минут
Самым богатым дарам.
Сон или вправду приходит жених?
Лучше не спрашивай ты.
Дева счастливее многих других,
Чьи дни и ночи пусты.
Тоэн повторил: «Дева счастливее многих других, чьи дни и ночи пусты» несколько раз, все тише и тише, почти шепотом, постукивая ладонью по струнам в такт. Он во второй раз в этом мире увидел слабенькую музыкальную магию. Воздух перед ним еле заметно дрожал, практически невидимые ниточки робко тянулись к слушателям, касались их глаз, сердец, а может — кто знает — и самой души.
Дамочка громко шмыгнула носом, и Тоэн очнулся от самим же созданного наваждения.
Женщины смотрели… не так, как раньше, это точно. И молчали. Странно молчали, по-разному. Для срочной корректировки лица только одна из них не стесняясь выставила сумочку и принялась извлекать из нее необходимые мелочи. Кто отводил взгляд, кто скептически кривил рот.
— С наступающим, леди, всего самого наилучшего, — Тоэн поднялся, прижал руку к груди, галантно поклонился, развернулся и ушел.
И только войдя домой, да-да, домой, в маленькую квартиру и увидев лукавую улыбку жены, понял, что было не так с теми женщинами.
В их глазах стыла привычная тоска.
Зато Аллев-Тина радовала взор и спокойными естественными движениями, и организованной суетой. Она на ходу затолкала принцу в рот кусок ветчины и велела приступать к чистке отваренной картошки и прочих овощей.
— Но я же устал! — чуть не подавился Тоэн.
— Национальное новогоднее блюдо хочешь? Тогда работай. Ишь, устал он. Не шпалы укладывал, поди. И я тут тоже кверху жопой не лежала. Ну, Ан, это будет селедка под шубой. Вкусно, пальчики оближешь.
— Пресветлые боги! Что такое шуба, я знаю. Ее едят???
Тина покатилась со смеху и принялась объяснять, что к чему. Попаданец преувеличенно тяжело вздохнул и взял в руки нож.
— Ай, аккуратнее чисти, а то нечего есть будет. На тебе еще кусочек. Что я, зверь, что ли…
Жена снова помахала в воздухе тонкой пластинкой ароматного мяса, вложила в рот, с готовностью открытый, отдернула пальцы, шутливо погрозила жующему принцу.
— Ты же сказала — «пальчики оближешь». Я хотел! А ты убегаешь, — пожаловался Тоэн.
— Чуть позже. Надо доделать это, чтоб за ночь пропиталось майонезом и вообще. Остальное — завтра. И тазик оливье, и прочие радости.
— Я опять себя чувствую наивным горцем на городской ярмарке. Слова знакомые, а смысл ускользает.
Тонкие картофельные шкурки липли к рукам, овощи норовили выскользнуть и укатиться. Но попаданец упорно повторял ловкие движения жены.
— Это гипербола. Про тазик, — пояснила Тина, — просто салат под названием «оливье» стал настоящим символом новогоднего стола. Многим нравится, а потому и делают его много, прям тазами и ведрами. Ну, немного приукрашивают, скажем так.
— Гипербола, — покивал Тоэн, — угу, понял.
— Это слово означает — преувеличение. А в математике это задача о приложении с избытком, потому и… — девушка осеклась.
— Я все понял, Аллев-Тина. Мне надо учиться, — медленно проговорил принц.
Непослушная картофелина все-таки выпрыгнула из-под его руки и свалилась на пол.
— Ну и прекрасно. И не надо такое трагичное лицо делать, — усмехнулась жена, встала, подняла заблудший овощ, кинула его в раковину, потом наклонилась к сидящему Тоэну, утыкаясь почти носом в нос. — Это новый для тебя мир, Ан, изучать и врастать еще долго. Я бы уже билась в истерике и рыдала в три ручья.
— Вот не верю. Где ты и где истерики. Ты бы построила мир под себя, Аллев, — он обхватил ее за шею, коснулся губами улыбающегося рта.
— Нам бы этот прогнуть.
— Попытаемся?
— Сделаем. Так, подожди, мы не закончили с шубой, — Алевтина слезла с колен мужа. И когда она там очутилась? — А про учебу скажи родителям. Они обрадуются. Тони все бросил, что начинал, так и не понял, что ему хочется.
— Если бы я еще понимал, что хочу, — пробормотал принц.