Кровь... Ее аромат... Вкус...
Черт!
Лейтенант выдохнул, и погрузился с головой под воду, стараясь унять нестерпимый голод и избавиться от вишневого запаха ее волос.
Он лежал с открытыми глазами, и не шевелился.
Безразлично рассматривал огрехи этой “так называемой” купальни, которая досталась ему вместе с убогим домом за сущие копейки, и не мог расслабиться.
Даже сквозь водяную толщу он до мельчайших подробностей мог разглядеть каждую черную точку плесени, поселившуюся на стенах, паутину, свисающую тонкими нитями с бревенчатых балок на потолке и в углах, трещину на облупившейся краске и крапинки пыли, медленно спускающиеся на пол.
Его чувства были обострены до предела. Зрение, слух, обоняние...
Он был близок к обращению...
Сжимая до хруста зубы, лейтенант старался унять подкрадывающегося все ближе хищника, и...
Скрип входной двери донесся гулких эхом, и мужчина резко вынырнул, вбирая в себя большой глоток воздуха вместе с запахом нежданного посетителя, коим оказался капитан.
Только его сейчас не хватало!
— Гарольд, — прозвучал голос капитана, и мужчина сжал бортик ванной, оставляя на ней небольшие вмятины.
— Я...ммм... в...ванной...капитан... Зачем... пожаловали?
— Хмм... Значит, я вовремя, — ответил капитан.
Его шаги становились отчетливее, а запах сильнее. Он приближался, и вскоре скрипнули половицы возле двери, ведущей в ванную.
— Я к тебе не с пустыми руками, — начал он. Дверь тихонько отворилась. И в образовавшейся щели показалась рука, в черной перчатке. — Как закончишь свои... процедуры, выходи. Нам нужно поговорить.
Гарольд следил, как медленно опускается бумажный пакет на грубо обтесанные доски, и рука вновь исчезает.
— Буду ждать тебя на веранде, — сухо сообщил капитан Енссон, и удалился.
Ох...
Лейтенант повел носом, и сглотнул. В пакете была еда...
Он рывком дернул на себя руку, сталь досадно пискнула. Оковы лопнули, освобождая из плена голодного зверя.
Гарольд бросился к вожделенному свертку. Вода стекала бурными струями по рельефному телу, оставляя на облезлых досках и без того нежелательную сырость. Но мужчину это не волновало. Единственное, что его тревожило — это освежеванная тушка кролика. Еще теплая...
Покончив с трапезой, мужчина умылся, прожевал мятные палочки, и взглянул в мутное зеркало.
В отражении на него смотрело чудовище. Урод, который запросто мог бы стать детским, да наверное и не только детским, кошмаром, если бы он вот так, без повязки, разгуливал по улице. Он задержал взгляд на губах, провел по ним пальцами, с ровными короткими ногтями, и усмехнулся.
Всего лишь необычная особенность.
Так она сказала. Хотя сама тряслась, как осиновый лист на ветру.
Гарольд выдохнул, прогоняя из мыслей каштановые волосы, и вышел из ванной.
На ходу натянул на еще влажное тело темные шаровары, которые нашел в верхнем ящике комода, обмотал вокруг лица черную марлевую повязку, и поспешил на веранду, где его поджидал Рагнар Енссон. Наставник. Учитель. И просто хороший друг.
Как было, босым и полуголым, лейтенант оказался на улице. Его взгляд упал на широкую спину, скрытую под черной тканью мундира, и серебряные жгуты эполетов, свисающих на плечи.
Капитан, заложив руки за спину, рассматривал раскинувшийся внизу городок, окруженный густым непроходимым лесом. Он даже не обернулся, когда услышал тяжелую поступь подчиненного.
— Да, дом хоть и заброшенный, зато вид отсюда открывается изумительный, — начал капитан, и слегка повернул голову.
Гарольд подошел ближе, сложив руки на груди.
Капитан, как немногие мужчины-сослуживцы, знали о внешней особенности Гарольда и о его приступах, и потому лейтенант был единственным, кому дозволялось опаздывать или вовсе не приходить на всеобщие собрания в случае неопределенных обстоятельств... Пусть он и был “выродком”, но быстрее и ловчее его — не было ни одного воина. Именно благодаря Гарольду, команда Енссона обрела такую пугающую и исключительную репутацию лучших ищеек. И потому самые сложные, опасные и рискованные операции поручали именно капитану Енсонну, за бравые заслуги и оригинальный подход к работе. Мало кому известно, как действовали подчиненные капитана, но неизменным оставалось одно — никому из преступников не удавалось остаться безнаказанными.