Замухрышка, вместо того, чтобы вырасти стройной, как другие, здоровые дети, казалась с каждым днем все меньше и ходила сгорбившись, потому что боялась побоев. Личико ее пожелтело, а от глаз к подбородку тянулись две полоски — следы ее слез. Волосы у нее всегда были растрепаны от потасовок злой мачехи, никто ее, бедняжку, не ласкал, и даже дети смеялись над ней и кричали, завидев ее:
— Эй! Замухрышка! Что с тобой за беда приключилась, что ты ходишь как в воду опущенная?
Девочка ничего не отвечала, останавливалась грустная, не понимая, почему ее не любят. Был у нее один-единственный друг, черный кот, который избрал себе жилищем погреб. Там они встречались, и Замухрышка, которую люди не жалели, рассказывала о своих невзгодах коту, а тот мурлыкал, ласкался к ней и в конце концов засыпал у нее на руках.
Наступила зима, даже в самом отдаленном углу погреба было холодно, и девочка перестала ходить к коту. Она забивалась в угол комнаты и съеживалась, чтобы злая мачеха ее не замечала. Однажды девочка сидела перед очагом, смотрела на яркое, бушующее пламя и протягивала к нему свои озябшие руки. Как всегда, она сидела ссутулившись и не хотелось ей распрямиться. Тепло шло от очага, и блики гуляли по ее липу, лаская ее, как руки доброй матери.
Вдруг девочка услыхала злой голос мачехи:
— Ты почему это нежишься перед огнем, ленивица, вместо того, чтобы приготовить мамалыгу?
Тут мачеха схватила горящее полено и ударила бедную девочку по рукам. Закричала девочка от боли, испугалась и пустилась бежать по покрытой белым снегом дороге. В конце концов она выбилась из сил, упала и сунула свои обожженные руки в снег. Ни о чем ей и думать не хотелось! Забылась она или заснула, настрадавшись, сама она не смогла бы сказать… Как вдруг перед ней появилась прекрасная женщина, одетая в меховую шубу. Наклонилась она над ней и сказала:
— Что с тобой, девочка? Пойдем-ка со мной. — Она ласково подняла ее, усадила ее в свою коляску, прижала к груди и покрыла полой своей шубы. Вскоре они приехали в большой, белый, теплый дом, где добрая женщина позвала сестру милосердия и велела ей позаботиться о девочке.
— Как тебя звать? — спросила женщина девочку.
— Замухрышка!
— Замухрышка?.. Какое же некрасивое у тебя имя! Не хочу, чтобы ты называлась Замухрышкой. Будет твое имя Надежда, Надюша.
И добрая женщина стала ласкать желтые, грязные щеки девочки. И показалось девочке, что эта ласка горяча, как огонь в очаге, и на ее вечно зябнущем личике заиграли тепло и румянец.
А нежная рука женщины гладила ее жесткие волосы, и они стали вдруг мягкими, как будто волны счастья смягчили их. Глаза девочки засияли, как звездочки, и слезы заблистали на ее ресницах, как роса на цветах. А ласковая женщина говорила:
— Как красива наша Надюша!
И она действительно была хороша, ибо ее лицо расцвело под теплыми лучами любви, нежности и материнской ласки!
— Кто же вы, такая добрая? — спросила Надюша, которая теперь чувствовала себя счастливой, женщину, заронившую в ее душу семя любви и надежды.
— Я — мать обездоленных!
— О, мама! — прошептала Надежда, которая до сих пор ни к кому не могла обратиться с этим святым словом. Она протянула к ней руки, сладко затрепетала от счастья и прижалась к теплой груди матери детей, оставшихся без матери.
Сова и ласточка
Стоял у дороги красивый крестьянский дом. Крыльцо его украшали горшки с геранью, а под стрехой крыши свили гнездо ласточки. Вокруг резвились дети. Радость всегда царила в этом доме: дети пели песни, ласточки весело щебетали, когда появлялась их мать с мошками в клюве, чтобы покормить их. Большой кот с черной блестящей шерстью лежал на завалинке и грелся на солнце. Изредка он приоткрывал глаз и, жмурясь, поглядывал на порхающих птичек. «Уж расправлюсь я с вами», — ворчал он на своем кошачьем языке. Его раздражало то, что ласточки, резвясь, иногда пролетали перед самым его носом. Он вскакивал, пытаясь поймать их, но так и оставался, не солоно хлебавши, с протянутой лапой и недовольно мяукал.