— Я? Ха! — воскликнул Вэн с глубоким презрением. — Какой там мудрец. Единственное, что я люблю, это когда во мне эль или когда я сам на какой-нибудь славной девчонке. А еще добрая драка — лучшая забава на свете. Что еще нужно от жизни?
— Ты прав. — У Лиса внутри было уже достаточно эля, чтобы говорить с болезненной пылкостью. — Очень многие не позволяют своим друзьям… — он едва не сказал «любимым людям», но инстинктивно почувствовал, что для Вэна это уже чересчур, — оставаться такими, какими они являются, и пытаются переделать их под свои представления о том, какими они должны быть.
Вэн фыркнул.
— Глупость какая, — только и сказал он.
Потом вновь заработал черпаком, а затем хриплым голосом заорал какую-то песню на незнакомом Джерину языке.
Несколько раз за день чужеземец отлучался в отхожее место по мере того, как эль брал свое. Возвращаясь из последнего такого похода, он зигзагами проследовал к столу, словно корабль, пытающийся причалить к пристани при сильном ветре. Когда же наконец великан опустил свое могучее тело на скамью, та мучительно заскрипела, но не развалилась.
Даже выпив еще, он умудрился изобразить довольную улыбку, когда слуга принес хлебную лепешку и сочный ростбиф. С помощью ножа он отхватил от мяса такой кусок, способный поставить в тупик и голодного длиннозуба, а затем методично принялся его уничтожать, запивая элем.
После долгих лет дружбы способности чужеземца больше не вызывали у Джерина удивления, хотя чувство благоговения оставалось непреходящим. Хозяин же с изумлением наблюдал за тем, как Вэн поглощает и выпивку, и еду. Изумление его было мрачным, насколько мог судить Лис. Видимо, хозяин жалел, что не взял с гостей большей платы. Джерин тоже старательно трудился над ростбифом, но на фоне разрушительных действий Вэна его потуги не значили ничего.
Сумерки постепенно сгущались. Факелы, чьи верхушки окунули в жир, чтобы они светили поярче, дружно дымили и потрескивали в бронзовых скобах. Джерин в последний раз осушил свою кружку, поставил ее на стол, перевернув вверх дном, и поднялся на ноги. Двигался он медленно и осторожно, иначе не получалось.
— Я иду спать, — заявил он.
— Очень жаль, очень жаль. В кувшине еще остался эль, — сказал Вэн. Он тоже встал, чтобы заглянуть внутрь. — Не так уж много, но еще есть.
— Даже не говори мне об этом, — сказал Лис. — У меня и так голова будет раскалываться поутру, зачем же усугублять?
— У тебя голова будет раскалываться?! А у меня? — воскликнул Вэн.
И вновь на его лице появилось жалостливое выражение, на этот адресованное себе самому. Невероятное количество выпитого довело его до сентиментальности.
Джерин поднимался по ступенькам так, будто каждая из них представляла собой отдельно взятый горный хребет, причем последующий был круче предыдущего. Когда он наконец добрался до второго этажа, в нем всколыхнулось победное чувство, а затем наполнявший желудок эль. Ему казалось, что пол раскачивается у него под ногами, но он все же сумел добраться до комнаты, которую они делили с Вэном, даже не опершись на стену и не схватившись за дверь. Это тоже был своего рода триумф.
Он ополоснул рот водой из кувшина, хотя и знал, что к утру у него все равно будет ощущение, будто там помойная яма. После этого разделся и без сил повалился на одну из кроватей. Стягивая сандалии, он понадеялся, что Вэн, когда доберется до спальни, выберет другую кровать и не раздавит его. Если ему это вообще удастся.
Где-то посреди ночи Лис внезапно проснулся и сел на кровати с выпученными глазами и колотящимся сердцем. В голове у него тоже стучало, но он не обращал на это внимания. По сравнению с ужасом, который вывел его из отупелого забытья, такие исключительно физические недомогания, как похмелье, казались сущими пустяками.
Хуже всего было то, что он не мог вспомнить, что именно ему снилось. Возможно, темнота во сне была настолько всепоглощающей, что даже воображение с ней не справлялось. Что-то жуткое копошилось там, вот и все.
Комната, в которой он находился, тоже была темной, но не настолько, чтобы он ничего в ней не видел. В окно струился свет всех лун, кроме Эллеб, рисуя на полу перекрещивающиеся узоры. На второй кровати храпел Вэн. Звук был похож на тот, что издает бронзовая пила, расхватывая известняк.
Как раз в тот момент, когда Джерин, убедив себя в том, что сон, каким бы чудовищным он ему ни казался, всего лишь сон, и собирался снова лечь спать, чужеземец заворочался и застонал. То, что он вообще мог двигаться, удивило Лиса: в комнате жутко воняло перегаром.