Таисса внезапно осознала, как она была голодна – и как долго не ела подобной еды. Светлые не баловали её деликатесами.
– Должно быть, ты была хороша этой ночью, – небрежно сказал – Раз уж Лютер так тебя балует.
– Сколько я лежала под капельницей? – хрипло сказала Таисса.
– Полтора дня, – насмешливо сказал один из конвоиров. – Пока Вернон тобой не заинтересовался.
– Что значит «заинтересовался»?
– Лежи, – коротко сказала кореянка, взяв её за руку. Таисса снова охнула. По виску покатились капли пота.
– Перебрал с зажимами и перекрыл кровоток, – наконец вынесла вердикт кореянка. – Заживёт.
Таисса переводила непонимающий взгляд с конвоиров на кореянку. Женщина отвела глаза.
– Поешь, – посоветовала она. – Сходи в душ, вымойся. Потом лежи и молчи. Будет легче, если ты будешь лежать и молчать.
Она повернулась, и конвоиры мгновенно расступились перед ней. Кажется, её здесь уважали, пусть она и была всего лишь человеком.
Таисса взглянула на конвоиров. Она вполне могла бы назвать их детьми: младшему было от силы лет четырнадцать. Майлз Лютер отлично пользовался тем, что практически все оставшиеся Тёмные были младше восемнадцати: запудрить мозги этим мальчишкам не составляло никакого труда.
Один из Тёмных задумчиво скосил голову, разглядывая Таиссу.
– А я понимаю Вернона, – сказал он. – Всю ночь развлекаешься, как хочешь, и даже слова поперёк не услышишь. Ни хныканья, ни ногтей, ни коленкой в пах. Я бы, пожалуй, и сам попробовал.
– Попробуй, если хочешь башкой на камни, – хмыкнул второй. – Ищи себе другую игрушку. Вон к девочкам в западном крыле ночью сходи.
– Голову оторвут. Их-то снотворным не накачали.
Холодная ярость наполнила Таиссу.
Она не хотела в это верить. Она отказывалась в это верить. Вернон не мог…
Шёлковые простыни. Вернон хотел пригласить её на ужин. Наверняка с шампанским, свечами, медленным танцем под звёздами – или под дождём, когда рубашка облепила бы его тело, а она прижалась бы к его груди и ловила языком капли.
Наяву не оказалось никакой романтики. Только боль от фиксаторов.
Ей отказывал разум. Отказывало воображение. Едва она пыталась представить, что Вернон делал с ней ночью, как перед взором возникала лишь темнота.
Возможно, она всю жизнь слишком хорошо думала о Тёмных. Что было нетрудно, когда перед глазами был лишь отец, а от его друзей она видела только добро.
Башня из слоновой кости осыпалась.
Её начало трясти.
Конвоиры глядели на неё с понимающими усмешками, и она больно закусила губу, чтобы не разрыдаться.
Нет. Нет. Этого не было. Не могло быть. Он обещал её защитить.
Из последних сил она схватилась за соломинку. Если бы этой ночью кто-то и впрямь сотворил бы над ней насилие, были бы следы. Ей было бы больно, она бы наверняка почувствовала хоть что-то, проснувшись: подобное невозможно было скрыть.
Но современная медицина творит чудеса. Местное обезболивающее, например. Вот только следы от фиксирующего кресла они скрыть не смогли.
Действительно: вдруг она пришла бы в себя во время надругательств. Её отец после многочасовых пыток разбил кресло за доли секунды, в конце концов. Вряд ли Вернон не представлял, на что она была способна.
Таисса очень задумчиво посмотрела на одного конвоира, потом на второго. Её тошнило, от запаха завтрака её чуть не выворачивало наизнанку, щеки горели, всё тело начинало дрожать, и больше всего ей хотелось умереть тут же, на месте.
Но она была Тёмной, и она никогда не позволила бы себе слабости.
– Он же вас убьёт, – спокойно сказала она. – Обоих. За один этот трёп. Вдруг я узнала что-то, чего не должна была знать? Этот факт не приходил вам в голову?
Один из конвоиров вдруг грязно выругался. Другой тронул его за плечо и, бросив косой взгляд на Таиссу, увлёк товарища за собой к выходу.
А она и впрямь могла не узнать. Если бы не следы от фиксаторов, Таисса вообще бы не догадалась, что её, бесчувственную, выносили из спальни, пока она валялась без сознания. Тем более Вернон. Тем более с такими целями. Но, разумеется, его видели с ней на руках, пока он нёс её по коридорам замка, и, конечно же, он не стал скрывать цели своих ночных прогулок. Зачем? Он был хозяином в этом замке и мог творить всё, что ему заблагорассудится.