– Ловлю на слове.
Он сделал несколько шагов, но порывисто обернулся:
– Ты передумаешь, Элен. Мы оба это знаем. Какого чёрта медлить пять, десять или пятнадцать лет? Мы Тёмные, мы лучшие, мы властители мира, наконец! Что, вселенная засияет новыми красками, если мы станем озлобленными и одинокими? Если у твоего сына никогда не будет отца, если семью мне заменит власть, где я уж точно не потерплю соперников?
– Будет так, как должно быть, – голос Элен был очень спокойным. – Я буду видеться с Александром, но никаких отношений, кроме рабочих, у нас не будет. Мы с тобой будем видеться на приёмах, кивать друг другу и растворяться в толпе. Я совершила две глупости, Майлз. Не одну. Я влюбилась в Светлого и дала надежду тебе. Больше этой ошибки я не повторю. Ни с кем.
Она встала, лёгкая и грациозная.
– Я выбираю одиночество, потому что иначе его получишь ты, – очень тихо сказала она, коснувшись его плеча. – Ты ещё не понял, что это значит – когда всю жизнь рядом с тобой живёт женщина, которая любит не только тебя. Которая думает о том, другом, даже когда её голова лежит на соседней подушке. Когда она кормит твоего ребёнка. Когда…
– Не продолжай. Я прекрасно тебя понял.
– Прощай.
Босые ноги Элен оттолкнулись от мраморных плит, и экран погас.
Таисса перевела дыхание. По её позвоночнику прошла дрожь.
Она была так близка к подобному выбору. Влюблённая в своего Светлого куратора, но почти уже отдавшая сердце Тёмному.
Который… нет. Она не будет сейчас об этом думать.
Вопрос был исчерпан: романтической дилеммы больше не существовало. Но если бы она оказалась на месте Элен? Хватило ли бы ей смелости выбрать одиночество?
– История любви Элен Пирс и Майлза Лютера на этом не закончена, как говорят, – задумчиво сказал Вернон. Таисса вздрогнула: она успела забыть о его присутствии. – Пятнадцать лет спустя Элен написала ему и попросила о встрече. Я думаю, она всё ещё его любила. Но на встрече она не появилась, а тело её так и не нашли. И все, разумеется, подозревают всех.
Он запрокинул голову, глядя на Таиссу.
– Возможно, я зря поставил тебе эту запись, – сказал он. – Но мне почему-то кажется, что однажды она тебе пригодится.
Они смотрели друг на друга целую минуту. Никто из них не отводил глаз.
Словно существовало два Вернона Лютера. Один – со спокойным голосом и ясным взглядом, который сидел сейчас рядом с ней, который побледнел как смерть, когда начала меняться её аура, который не ответил ударом на удар, даже когда она ломала ему рёбра. Который словно бы и не предавал её.
И второй, явивший свой лик прошлой ночью.
Который не должен был существовать вообще.
Таисса закрыла лицо руками.
– Почему, – прошептала она. – Почему?
Она отняла ладони от лица и посмотрела на Вернона.
– Почему? – шёпотом повторила она.
Он резко встал.
– Дочь Эйвена Пирса вряд ли ладит с головой, раз спрашивает подобные вещи, – очень спокойно сказал Вернон. – Какой бы ответ я тебе ни дал, это настолько личная информация, что я ни под каким предлогом не стану её сообщать. Кроме того, ты недостаточно надёжный собеседник: нейросканер и пытки вытянут из тебя любые ответы в течение часа. Не в укор тебе, просто констатация факта.
Вернон помедлил:
– Так что, если ты ещё раз задашь этот вопрос, получишь крайне садистский ответ, и мне не доставит ни малейшего удовольствия его произнести.
В дверях он остановился.
– У тебя больше не будет болеть рука, – сказал он очень спокойно. – Когда спадёт анестезия, регенерация завершит дело.
И вышел.
Это было достаточно прозрачным намёком на то, что он её больше не тронет.
Конечно, если она вообще поверит хоть одному его слову.
«Он не мог», – шевельнулась слабая надежда. Ни один человек с сохранной психикой, Тёмный или нет, не мог разговаривать с ней так просто, без малейшего чувства вины, сделав то, что он сделал этой ночью. Отняв у неё то единственное, чем она дорожила.
Но, как сказал Вернон, возможно было всё.
Таисса забралась под покрывало и закрыла глаза. Её бил озноб, и, даже если бы она внезапно и нашла тайный ход, она прекрасно понимала, что до большой земли в таком состоянии она не долетит.