Послушает. Таисса в отчаянии закусила губу. Но нанораствор не даст Диру проявить ни любовь, ни участие, ни жалость.
– Зачем ты вообще тогда с нами разговариваешь?
– Чтобы предложить тебе твою жизнь и сообщить Эйвену, что ему тоже удастся выжить, если он бросит глупые попытки возглавить оборону и сдастся. Мне жаль, что приходится объяснять тебе очевидное.
Он засмеялся сухим, неприятным смехом:
– Кроме того, я отлично выиграл время.
– Время, – тихо сказала Таисса, – пока вы стягивали к замку ваши силы. У нас был шанс разлететься сразу. Но сейчас, когда вы окружили нас, живым не уйдёт никто.
– Умница.
– Я помню, как ты ненавидишь Тёмных. Как мечтаешь стереть их с лица планеты. Но среди них есть и такие, как я, – здесь, в этом зале. Неужели это ничего не значит?
– Ты слишком мало знаешь о Тёмных. И слишком плохо знаешь меня.
Эйвен Пирс закончил набирать команды. Опустил руку, посмотрел на своего отца, и в его глазах не было ни малейшего страха.
– Ты ведь понимаешь, что имеешь дело со мной, – очень спокойно сказал он. – А я могу и победить.
– Твои аргументы исчерпаны, – уронил Александр. – Прощай.
Голограмма исчезла. Связь разорвалась.
Времени не осталось совсем.
Таисса судорожно вздохнула. Её жизнь, все их жизни были в руках Дира, который когда-то её любил.
И где-то там, в руках Светлых, был Вернон. Жив? Мёртв?
Вернон. Он дал ей карту замка! Как она могла об этом забыть!
– Бункер, – выдохнула она. – Под замком. Деактивируйте силовое поле, и я покажу дорогу.
Тёмные не строили бункеров во время войны. У них в Лондоне, например, не было ничего подобного. Значит, Светлые не догадаются, что они там, – или догадаются не сразу. Возможно, они будут прочёсывать подвалы и подземелья замка часами, прежде чем найдут вход.
– Нет, – раздался сдавленный голос. Майлз Лютер пришёл в себя. – Если мы попадём туда, то уже не выберемся.
Её отец повернулся к ней.
– Запомните это, ты и Майлз, – спокойно произнёс он. – Мы ничего не замышляем против Светлых. Не применяем свои способности во вред окружающим. Мы всего лишь пытаемся спасти свои жизни и жизни невинных. Таис, ты понимаешь? Светлые могут отдавать тебе приказы, но по своей воле ты не обязана говорить им ничего. Нанораствор не обернётся против тебя из-за участия в нашем побеге: милосердие и защита слабых – это тоже часть Светлой этики. Мы опасны, да, но сейчас мы просто хотим жить.
Таисса кивнула. Она поняла, что её отец хотел сделать: он защищал её и Лютера от возможных эффектов нанораствора.
– Я знаю. Спасибо.
– Мой план, – спокойно сказал её отец, – включает в себя моё спасение. Как это ни странно, я не жажду быть разобранным на запчасти. Но тебе придётся сдаться, Таис.
– А ты?
Вместо ответа Эйвен Пирс посмотрел на Майлза Лютера:
– Бункер экранирован? Защищён от сканирования?
Тот презрительно улыбнулся:
– Разумеется. Любая аппаратура будет показывать глухую скалу. Но Светлые всё равно найдут его рано или поздно: больше нам деться некуда.
– А силовое поле?
– Нет, конечно. Иначе выброс энергии такого масштаба засекли бы.
– Кто ещё знает о существовании бункера?
– Только мой сын и я.
– Вероятность, что твой сын будет молчать? Час, два, три?
«Между проигрышем и нечеловеческой болью я всё-таки выберу первое», – сказал Вернон.
Но тогда речь не шла о стольких жизнях. О жизни его отца. О жизни его нерождённого брата или сестры. О её собственной жизни.
Вернон показал ей путь в бункер. Он предусмотрел всё, чтобы она жила.
– Он любит меня, – внезапно сказала Таисса вслух. – Он будет молчать.
Другие Тёмные смотрели на неё так, словно она сошла с ума. На неё – и на полосы на её руках.
Но Таиссе было плевать.
– Хорошо.