— К сожалению, изменились обстоятельства. Простите, Катрин, ночной звонок моей клиентки, но мне нужно скорее выехать, иначе я очень поздно попаду в Париж, тем более вы побывали в замке, но я не могу бросить Катрин здесь, ведь машина вашего приятеля в Сомюре… — сбивчиво говорил Зигрено.
— Ничего, Гийом, я только переоденусь, мы попьем кофе и можно ехать. — Я юркнула в номер; фраза Леона, что нам нужно поспать, невольно прозвучала двусмысленно.
Когда я спустилась в ресторан, мужчины уже допивали кофе. Я напомнила, что нужно вернуть пять франков долга и зонты. К моему огорчению, Леон, вероятно, уже взял у Зигрено деньги, потому что предложил пройтись по магазинам и купить хоть какой-нибудь сувенир на память о Шиноне, а долг и зонты он уже вернул. Сувениры меня совершенно не интересовали, но мои кавалеры настаивали, и мы заглянули в ближайшую антикварную лавчонку.
Хозяин радостно засуетился перед ранними покупателями, демонстрируя нам диковинные канделябры и сомнительной подлинности громадные античные амфоры. Я спросила:
— А что-нибудь более миниатюрное у вас не найдется?
Хозяин внимательно посмотрел на меня, изрек:
— Есть такое дело, — и вытащил из-под прилавка коробку, полную бус, цепочек и прочей дребедени. Порывшись в ней, он протянул мне — я едва не вскрикнула! — моего маленького “вассала” с дужкой наверху. — Отличная подвеска к вашим сережкам!
— Сколько? — выдохнул Зигрено.
— Вместе с цепочкой — сто двадцать франков, — антиквар вытянул из кучи какую-то цепочку, — дивная вещь, посмотрите, редкое плетение, работа настоящего мастера!
— У меня есть цепочка, — робко вмешалась я.
— Без цепочки медальон не продается. Только в комплекте. — И коробка с цепочкой и “вассалом” исчезла под прилавком.
— Пятьдесят франков за все. — Зигрено протянул купюру.
— Вы обижаете свою даму. Сто, исключительно ради гарнитура к ее серьгам.
— Семьдесят, — не унимался Зигрено, а Леон молча отдал антиквару две сотни.
К “комплекту” растроганный хозяин лавки прибавил от себя “подлинный кубок рыцаря Ланселота” с выгравированной надписью: “Милому папочке. 200 лет Миланскому ипподрому”.
Глава 39, в которой мы раньше приехали в Сомюр
В Сомюр мы приехали даже раньше, чем предполагали, и, поджидая приятеля Леона, основательно подкреплялись в уже знакомом нам кафе. Мое внимание привлекла эффектная длинноволосая блондинка в белой юбке и в белых спортивных туфлях на красивых загорелых ногах. Она заинтересованно посматривала на Леона, и он тоже улыбнулся, встретившись с ней взглядом.
— Красивая? — не удержалась я.
— Да, но не королева.
У кафе остановился серебристый “линкольн”, ошеломляюще роскошный и длинный: он начинался в одном окне, продолжался во втором, а заканчивался в третьем.
— Вот и Франсуа подъехал, — сказал Леон, — пунктуален как всегда. Пойду скажу, что мы уже здесь.
— Сомневаюсь, что приятели нашего портного ездят на таких машинах, — ехидно заметил Зигрено после его ухода. — Наверняка его знакомый — шофер хозяина “линкольна”. Типично провинциальная черта — пустить пыль в глаза.
— Я думала, вы подружились, а вы опять за свое.
— Катрин, просто я искренне беспокоюсь, оставляя вас в его обществе. И очень прошу не ездить без меня ни в какой Монтрей-Белле. Развлекайтесь в Шенонсо на празднике. А завтра-послезавтра я освобожусь, и мы вдвоем побываем в Монтрей-Белле, и, если там действительно есть ваш “вассал”, без лишних свидетелей переговорим с владельцем замка. Не станем вдаваться в подробности, ведь даже для антиквара в Шиноне эта фигурка не имела никакой ценности, он же впихнул ее в придачу к цепочке…
Леон помахал нам с улицы рукой, приглашая в машину. Зигрено расплачивался с официантом, а я пошла к выходу.
— Располагайтесь, моя королева. — Леон распахнул передо мной дверцу “линкольна”. — А это Франсуа, — представил он парня за рулем. — Я пойду попрощаюсь с нашим мэтром.
— Какая у вас замечательная машина! — сказала я, желая сделать приятное Франсуа.
— Да что вы! — изумился тот. — Это машина маркиза, владельца Монтрей-Белле, я всего лишь его шофер.
Зигрено опять оказался прав!
К машине Леон вернулся вместе с Зигрено, который в очередной раз извинялся и сожалел, что не увидит празднества в Шенонсо. Он наклонился и поцеловал мне руку, а потом достал из бумажника пару купюр и протянул их Леону. Леон кивнул, взял деньги и тут же вручил их Франсуа.
— Благодарю вас, мсье, вы очень добры, — сказал тот.