Смерть светлорожденного сагамора всегда потрясение, для всех Великих Очагов, а тем более для близких его, где бы они ни находились, в Серанне или на краю света. И хоть не был Дженнак близок со своим суровым отцом, но вернулся в Хайан, простился с прахом умершего и вознес молитву на родной земле, чтобы дороги Джеданны в Чак Мооль были легкими и быстрыми. А потом посадил он на циновку власти брата Джиллора и увенчал его белыми перьями с серебряным солнечным диском; и опустился перед ним в позу покорности, склонив голову и разведя руки. И решение то было правильным. Ведь сказал же Унгир-Бренн, что кинну на исходе второго столетия может сделаться таким же страшным для людей, как огнедышащая гора в Шочи-ту-ах-чилат! Конечно, испытанное в юности дарует мудрость в зрелых годах, но кому ведомо, сколь тяжелы должны быть те испытания, чтобы огнедышащая гора не взорвалась?
И Дженнак отказался от верховной власти, стал не кецалем, а соколом, и летал где хотел, и жил как хотел, и не было в сердце его сожалений о свершенном. Он и сейчас бы полетел на алых крыльях «Хасса» в города ренигов, чтобы насладиться созерцанием невиданного, но время торопило: месяц Зноя перевалил за половину, а Че Чантар, премудрый владыка Арсоланы, ждал его в столице своей Инкале. И потому ренигский берег уплывал назад под жадными взорами Дженнака, а затем, в День Голубя, увидел он подобный башне утес с золотым солнечным диском и бурные воды пролива Теель-Кусам, соединявшего океан Востока с океаном Запада. Рядом с проливом была гавань, полная кораблей и гигантских морских плотов, дальше вздымались шпили и кровли славного города Лимучати, а за ним виднелся мост, переброшенный от скалы к скале над неистовым потоком, столь диким и буйным, что ни одно судно не могло его преодолеть. Разглядев все это, Дженнак возблагодарил Сеннама за успешное плавание и велел причаливать – но так, чтобы «Хасс» встал к пирсу в сумерках, когда все пять божественных оттенков сменяются серыми и черными цветами Коатля.
Корабль он покинул ночью, наказав Пакити, чтобы имя его не поминалось мореходами и воинами и чтобы ждали его здесь столько дней, сколько понадобится для совета с Че Чантаром. Лимучати был шумным городом, не похожим на усадьбу Кро'Тахи, запрятанную в лесных дебрях, и на прочие города Державы Солнца, где царили покой и нерушимый порядок. В этом порту, единственном арсоланском владении на берегах Ринкаса, половина жителей являлась людьми пришлыми, переселившимися с Островов, из Юкаты и близкой Рениги, из портов Перешейка и прочих мест, не исключая Коатля и даже Сеннама и Тайонела. Были тут торговцы и ремесленники, лекаря и переписчики мудрых книг, гребцы и моряки, нанимавшиеся в корабельные команды, и наемные же воины всяких племен, которых тоже брали на борт, чтобы защититься от кейтабских пиратов; были гадатели и прорицатели, странствующие жрецы и мастера, опытные в строительстве башен и стен, и метательных машин, и дорог, и мостов, и всего, что плавает по водам, от тростниковой лодки до огромного плота из бальсы, с двумя палубами и десятком мачт; были стеклодувы и гончары, плетельщики циновок и ковров, владельцы харчевен и гостевых домов, носильщики и погонщики, чьи ламы ходили с грузами к западному побережью; были певцы и музыканты, плясуны и повара, художники и ювелиры, ныряльщики и скороходы. Были, конечно, и лазутчики, а посему Дженнак не хотел появляться в Лимучати под своим именем, в уборе из белых перьев и в окружении сотни воинов. Надо ли знать Ах-Ширату или К°'ко'нате, что Великий Сахем Бритайи прибыл в Арсолану, чтобы посовещаться с ее владыкой, одолев путь, который соколу недоступен? Нет, не надо; пусть лазутчики думают, что одиссарский драммар привез из Иберы ящики с серебром, а увезет в Бритайю горшки едкого зелья да бочки с громовым порошком.
Ночью, когда над пристанями и причалами разливался лишь слабый лунный свет, четверо мужчин покинули корабль. Тот из них, что казался невысоким и гибким и походил на атлийца крючковатым носом, прижимал к груди мешок, в котором что-то позваниваю; трое остальных были воинами, широкоплечими и могучими, как косматые быки из тасситской степи. Один и в самом деле был слишком космат, а потому натянул глухой шлем, скрывавший бороду и усы; двое остальных выглядели уроженцами Сеннама и несли на широких перевязях кистени и топоры. Иного груза, кроме оружия да небольших тюков, у них не имелось; правда, более высокий из сеннамитов держал в руках железный посох, а под туникой у него пряталась сума с монетами и шариком из яшмы величиной в полкулака.
Четверо склонили головы перед столбом с резными ликами Сеннама, быстро миновали площадь, выходившую к морскому берегу, потом другую, третью; в Лимучати, как во многих эйпоннских поселениях, не прокладывали улиц, а дома грудились вокруг площадок и площадей, нередко скрытых под защищавшими от жаркого солнца навесами. Соланитского в этом городе было немного – каменные кубические казармы, занятые наемниками-горцами, столь же монументальные и тяжеловесные присутственные здания с высеченным над входом кецалем, да молельни Арсолана, увенчанные шпилями и солнечными дисками. Что же касается жилищ, то здесь, в мягком приморском климате, отдавали предпочтение кейтабскому стилю: одноэтажный дом, выстроенной прямоугольником с пустой серединой, где находился заросший зеленью дворик. Люди знатные и богатые возводили настоящие дворцы, соединяя несколько зданий в одно, а во внутренних дворах устраивая цветники, сады, водоемы и помосты под тентами, служившие для сна и трапез, бесед, игр и прочих развлечений. Таким же образом строились в Лимучати и гостевые дома, являвшие собой несколько квадратных зданий из белого ракушечника, окружающих дворики с водоемами.
В один из таких домов, на площади Рассветного Тумана, и пришел высокий сеннамит со своими спутниками. Хозяину заведения, пучеглазому толстому кейтабцу, были выданы восемь чейни и приказ подать лучшего рина и не беспокоить гостей, пока на свече не выгорит пятое кольцо; затем воины разоружились, омыли руки в крохотном бассейне и, приняв позы отдыха, наполнили чаши вином.
Чаш было пять.
Дженнак, чье лицо стало смуглым и широкоскулым – точь-в-точь как у погибшего Хрирда, – расправил на коленях тунику и произнес:
– Человек не уходит в Великую Пустоту, если память о нем жива. А лучшая память – сказание. И потому ты, Амад, будешь пить за себя и за Хрирда, пока не закончишь ту песню о битве с Тилани-Шаа, которую собирался сложить.
Амад пригубил из обеих чаш и сказал:
– Да будет так, мой господин! Хрирд достоин хорошей песни, ибо был он славным воином. Боевым скакуном, что летит над песками пустыни и топчет ядовитых гадов!
Неразговорчивый Уртшига выпил вино и одобрительно хмыкнул.
Ирасса тоже опрокинул напиток в глотку, вытер усы и добавил:
– Хрирд был моим другом, и я готов пить за него до конца дней своих. Клянусь в том Священным Дубом и мощью Тайонела! Буду пить пиво и всякое вино, кислое, терпкое и сладкое!
– Пей, – сказал Дженнак и налил ему снова. – Пей, парень, ведь в Инкале ты вина не получишь. Арсоланцы пьют лишь отвар коки и горячий напиток из бобов какао.
– Несчастные люди, – отозвался Ирасса.
Они допили вино, легли спать и спали до полудня, до того времени, когда на мерной свече оплывает пятое кольцо. Проснувшись, отведали кейтабских и арсоланских блюд, лепешек с орехами и медом, сухариков, рыбу под острым соусом и щупальца кальмара. Трапеза еще не закончилась, как у входной арки замаячила грузная фигура хозяина, облаченного в пеструю юбку, роскошную перевязь и накидку, украшенную мелким жемчугом. Похоже, кейтабец спешил, ибо накидка свисала с одного плеча, а перья на перевязи топорщились, как хвост бойцового керравао. Ирасса, при виде толстяка, пробормотал проклятье и, оторвавшись от блюда с рыбой, поспешно прикрыл подбородок ладонью.