Странно, подумал Дженнак, для чего вообще их делить? Было бы правильнее назвать весь континент Верхней Риканной и отказаться от прежних имен, никак не связанных с расположением суши и вод. Но Чантар все-таки разделил пса на две части, и в том заключался какой-то тайный смысл. Может, и не пес это вовсе, а кость?.. – промелькнуло у Дженнака в голове. Та самая кость, что швыряют оголодавшему волку? Однако таким куском подавится кайман!
Он покосился в окно и понял, что миновало время дневной трапезы и приближается уже вечерняя: солнечный диск склонялся к бирюзовым водам, а где-то за ними торчали песий хвост или нога, частица огромного континента, словно подманивая волчью стаю. Вцепятся, не оторвешь! И начнут множиться в новых просторных землях, набираться сил и мощи, строить крепости и города, копить богатство – то, что, по словам О'Каймора, будет повелевать всем миром… Не Мейтасса, не Коатль, а богатство! Но у любых сокровищ есть хозяин, и вот он-то – истинный властелин! Возьмет сокровища Одо'ата или Ах-Шират, и мечта их исполнится: не они, так внуки их овладеют миром. По праву самых богатых, самых сильных!
Как бы лекарство премудрого Чантара не оказалось опасней болезни, – подумал Дженнак, сворачивая карту. Он оставил ее на столе рядом со свитком, затем поднялся и начал кружить по хогану, мимо окна и сундуков, что стояли у противоположной стены. Амад задумчиво следил за ним.
– Светлый господин, – наконец произнес он, – странно я себя чувствую сейчас… чувствую так, словно в сердце разом поют соловьи и воет тоскливый ветер, а душа полна счастья и печали… Только не знаю я, чего в ней больше!
– Что одарило тебя счастьем, и что – печалью? – спросил Дженнак, не останавливая своего кружения.
– Счастлив я оттого, что приобщился к великим истинам, и познал мудрость их, и понял, сколь огромен мир, – а раз он так велик, то найдется в нем место всему, что я жажду отыскать. Может, я нашел бы это здесь, в прекрасной Инкале? Но пришли мы в этот город тайно и тайно уйдем, осмотрев его чудеса с заоблачных высей, будто не люди мы, а журавли. И, подумав об этом, чувствую я печаль. Но была бы она меньше, мой господин, если бы только… если б…
– Чего же ты хочешь? – с улыбкой поторопил сказителя Дженнак.
– Если бы премудрый владыка этих мест… отец госпожи Чоллы… если бы дозволил он мне заглянуть в сундуки, в хранилища знаний, и насладиться видом своих богатств, был бы я счастлив, и пели бы в сердце моем одни соловьи. Не сочти мою просьбу дерзкой, светлый господин, но…
Дженнак прервал его, откинув крышку на ближнем сундуке.
– Вот, наслаждайся! Только думаю я, что многие книги написаны на майясском и арсоланском, а тебе знаком лишь язык Одиссара.
– Ничего, – сказал Амад, – ничего, мой господин, книг тут больше, чем незнакомых языков. Я что-нибудь найду. Если мне позволят задержаться здесь на ночь… и если девушки не станут мешать… не потащат меня на ложе…
Каждому – свои радости, подумал Дженнак и осторожно прикрыл дверь.
В День Ветра, после утренней трапезы, он вновь встретился с Че Чантаром.
День этот, последний в месяце, хоть и носил бурное имя, оказался тихим, спокойным и солнечным; потоки света заливали нависшую над пропастью террасу, искрясь в воде бассейнов и камешках мозаики, высвечивая лики и одеяния богов, обращая шпили Инкалы золотыми стрелами, нацеленными в небеса. Воздух был прозрачен и свеж, и насыщен странной смесью ароматов, ибо соединились в нем дыхание горных вершин, запахи моря, нагретых солнцем камней и благоухавшей цветами и зеленью прибрежной равнины. Дженнак пил этот живительный нектар и вспоминал о душных испарениях тропических лесов; временами вставали перед ним селение на берегу реки, зеленые стены джассы, желто-серое болото, а на фоне этих картин – лица ренигского владетеля, и старого вождя арахака, и девушки Чали. Он мог бы дотянуться к ним мысленно, но зачем? Главное он знал: все они находились еще по эту сторону Великой Пустоты.
Голос Чантара раздался в его ушах:
– Успел ли ты прочитать мой свиток, родич? И все ли понятно, о чем написано там?
– Вполне. Кроме одного: зачем ты сделал эти записи. Ведь у тебя есть сфера…
Сильные пальцы коснулись ложбинки на подбородке.
– Не зачем, а для кого… Ведь дар богов я не покажу всем, а написанное будет прочитано многими. И в первую очередь теми, кто ищет власти над миром, – Чантар язвительно усмехнулся. – Им полезно узнать, сколь он огромен!
– Думаешь, это их остановит?
– Нет. Но вспомни, что я сказал вчера: желающему захватить весь мир стоит примериться хотя бы к одной его части, достаточно обширной и богатой.
– Не слишком ли обширной? И не слишком ли богатой? – Дженнак приподнял бровь. – Ведь ты намерен предложить им всю Дальнюю Риканну?
Чантар кивнул. Казалось, он присматривается к собеседнику, изучает его, не торопясь выкладывать серьезные аргументы.
– Избежав войны сейчас, мы столкнемся с ней в грядущем, – произнес Дженнак. – И это будет страшная война! Ты знаешь, атлийцы пытались ввозить рабов-норелгов, но я послал корабли и затворил дверь в Землю Дракона… А сколько таких драконьих земель за Днепром? И сколько там диких племен, готовых поставлять солдат? И вывозить их примутся через Океан Заката, где дверей не закроешь… Да и вправе ли мы закрывать их, отдав те берега тасситам и атлийцам? А затем, когда минует век-другой, половина мира окажется под их властью, и все богатства ее, и люди, и множество городов… И тогда нам не выстоять! Всем четырем Очагам, и Кейтабу, и Рениге… Не выстоять, даже с помощью Чанко!
– Ты прав и не прав, родич. Правда в том, что войн не избежать, ибо всякий из нас полагает себя сильнейшим, желает почета и власти и не думает о временах, когда, облачившись в убор из черных перьев, окажется на дороге в Чак Мооль… И потому войн не избежать! Но люди разумные ведут их подальше от своих хоганов, либо не ведут вовсе, а смотрят со стороны. Скажи мне, – он вдруг повернулся к Дженнаку, заглядывая ему в лицо, – Коатль – большая страна? А Мейтасса?
– Не меньше наших держав, я полагаю. Сокол и за месяц не облетит.
– Не облетит, согласен! Но так ли они велики, если сравнить с Дальней Риканной?.. Ничтожны, родич, ничтожны! Как же овладеют они великим? Чтобы взять великое, нужно вложить многое; и все это многое будет потеряно, пойдет прахом, коль не удержишь взятого. А как его удержать? Сколько бы ни разевал пасть ягуар, быка он не проглотит!
– Так ты полагаешь… – начал Дженнак и смолк.
– Я полагаю, что надо разделить заокеанские владения, – ровным голосом произнес сагамор Арсоланы. – Пусть Кейтаб берет жаркий край – Лизир, Нефати и все, что лежит южнее; нам достанется Ближняя Риканна, до берегов Днапра и восточных заливов моря Чати. Все остальное пусть берут атлийцы и тасситы… И я полагаю, случится так: многие годы уйдут у них на освоение новых земель, много они прольют крови и много потратят сил, а когда плод созреет, сорвет его иная рука. Не думаешь же ты, что поселенцам из Коатля и Мейтассы, укрепившимся в той земле, породнившимся с ней, захочется вечно служить Одо'ате, Ах-Ширату и их потомкам? Нет, родич, нет! Найдутся среди них жаждущие власти или желающие свободы, и развяжут они войну, и прогонят всех несогласных, и придумают себе новые символы, и примут новые обычаи, и будет в Риканне, как повсюду, множество стран и владений, либо одна большая страна, сильнейшая, а при ней – подчиненные княжества, земли варваров, свои Ледяные Края и Мглистые Леса. Так и будет, родич! И тому уже были примеры – вспомни Кейтаб, Ренигу и Сиркул!