Бертранда внезапно повернулась к Джой, и в ее голосе появилась неожиданная серьезность.
– Заботься о нем, Джоэль. Позволь ему заботиться о тебе. Ты не можешь отвергать то, кто ты есть, – затем, с заключительной сияющей усмешкой, она покинула комнату с жизнерадостным. – Bonjour.
Люк поднялся и добрался до подноса прежде, чем Джой успела потребовать объяснений. Он возился с подносом намного дольше, чем то было необходимо, и, наконец, Джой села на сложенных подушках и откашлялась.
– Я голодна, Люк, как ты полагаешь, ты не мог бы принести это сюда?
Его спина напрягалась, и он сразу повернулся с подносом в руке, черты его лица были натянутыми и сердитыми, разглаживающимися на её глазах в знакомую, отстраненную беспристрастность, которая означала, что он с трудом спрятал эмоции внутри. Джой знала этот процесс слишком хорошо. Она ела свежий хлеб с сыром, потягивая бульон и холодную воду, пока не утолила голод. Голод, который остался, не мог быть удовлетворен так легко.
Люк едва коснулся пищи, он проглотил воду одним длинным глотком и проигнорировал остальное.
– Думаю, ты предпочитаешь мясо? – осторожно предположила Джой после того, как съела свой последний кусок сыра.
Она подразумевала это, как шутку, но Люк повернулся к ней и ответил серьезно.
– Иногда да. Но в нас так же много человеческого, как и волчьего, – в его словах была непривычная резкость, как будто он пытался напомнить ей – или самому себе – о его двойной природе. Что он, в том числе, очень даже человек.
Джой осторожно поставила поднос.
– О чем она говорила тебе, Люк – что она сказала тебе, отчего ты стал таким сердитым? И что она подразумевала, когда говорила, чтобы я не отвергала то, кто я есть?
Она наблюдала за его лицом, поскольку оно отражало целый ряд эмоций, слишком быстро меняющихся, чтобы их понять.
Его глаза были тверды, как крошка янтарно–зеленого камня, когда встретили её пристальный взгляд.
– Ты хочешь знать, Джой? – слова вылетали, как осколки того же самого холодного камня. – Ты действительно хочешь понять то, кто я есть – кто мы оба такие? – прежде чем она успела ответить, он подошел и схватил её за предплечья, достаточно осторожно, чтобы не причинить вреда. Поднос загремел по полу. – Я скажу тебе. Моя бабушка поздравляла меня. Поздравляла нас, – Джой открыла рот, и его хватка незначительно усилилась. – Не по простой или очевидной причине. Не по человеческому обстоятельству.
Джой опустилась на колени, его дикий взгляд пригвождал к месту сильнее, чем его руки.
– Она сказала то, – с нарочитой медлительностью продолжал Люк, – что знает вся деревня. Что даже Коллье понимает. Ты и я – мы соединены, Джой. С того момента в пещере. Кровью моих людей мы стали супругами.
Она почувствовала, что её рот открылся, но из него не вырвалось ни звука.
– Коллье не говорил тебе, Джой, что… что у представителей моего вида может быть только один истинный супруг. Однажды мы находим его, и эта связь на всю жизнь. Это – жизнь для нас, – его слова прорвали плотину, взрываясь как патроны. – В чем–то мы схожи с истинными волками, но есть и различия, потому что мы также и люди. Но не полностью, – его глаза пылали незнакомым жаром. – Это значит, что мы не можем разводиться и жениться снова, как делают «чужаки». Нет, как только находим истинное обязательство. Как я нашел тебя.
Дрожа от внезапных, не поддающихся контролю толчков, Джой силилась понять. Она услышала слова, но именно его глаза, сверлящие её с нечеловеческой свирепостью, сделали дрожь от примитивного страха неуправляемой.
– Люк, я не…
Он прервал её задохнувшуюся попытку речи своим ртом, останавливая её губы своими, их горящий жар повел её дальше в поцелуе, в котором не было нежности. Её тело ответило, в то время как ум всё еще беспомощно хватался за то, что она не могла понять. Он отстранился прежде, чем что–нибудь, кроме примитивной страсти, могло проникнуть через её смятение. На его лице была почти улыбка со свирепым триумфом, который охладил её сильнее, чем что–либо еще, и погасил жар тела холодной ясностью.
– Видишь, Джой. Ты тоже чувствуешь это. Ты – моя, и твое тело знает об этом. Твое сердце и твоя душа знают это, даже когда твой ум сопротивляется, – его голос стал таким грубым, что от человека в нем оставалось совсем немного. – Она сказала, что мы не можем бороться с тем, что мы есть. Я пытался бороться с этим, когда встретил тебя, но как только я понял – было уже слишком поздно. Для нас обоих, – сдерживаемая сила его рук, держащих её руки, могла бы переломать их, как тростинки. – Мы не можем бороться с этим. Ты не можешь бороться с тем, кто ты есть, Джой.