Итак, и в этой схеме, более реальной, чем христианский вариант, совершенно наглядно демонтируется необходимость изменения, что является одним из важнейших аспектов архетипа Сатаны.
Примечание: также очевидно, что Сатана не стремится к полному уничтожению бога как архетипа — полный Хаос уничтожит и его.[246] Чтобы избежать персонификации, выразимся точнее: стремится как безличная Сила, но никогда не достигнет этого даже теоретически. То же самое верно и для противоположной стороны.
Без четвертого, Иного, нет реальности как таковой; более того — нет даже смысла троицы (как христианской, так и мировой души у Платона и т. п.), потому что умопостигаемое, представляемое троичностью, обладает каким-либо смыслом лишь в том случае, когда соотносится с реальностью дополнением до четвертичности. Мир без Сатаны невозможен. Попытки избавиться от четвертичности восприятия всегда ведут к дефекту сознания (наглядным примером являются приверженцы любой религии, углубляющиеся в "духовные практики"[247]). Практически в жизни это приводит к черно-белой бинарной логике (кто не с нами — те против нас!).
Рассмотрение темы будет неполным без пояснения различных случаев употребления термина «Единый». Поскольку современная западная цивилизация имеет тяжелую наследственную болезнь монотеизма, то «единым» обычно привычно называют христианского бога либо подобное понятие с меньшей степенью персонификации, как в мусульманстве. Естественно, Платон в «Пармениде» и «Тимее» не использовал такой трактовки.[248] Вообще, эти произведения достаточно трудны для понимания из-за многочисленных переплетений свойств единого, не-единого, иного, тождественного и т. п., а также рассмотрению не одной гипотезы, а нескольких с разных сторон. Всех интересующихся отсылаем к изучению текстов Платона, здесь же коротко можно пояснить следующее: рассмотрение Единого как отдельной неизменной сущности приводит, помимо невозможности существования мира как такового из-за абсолютной статики, к несуществованию Единого самого по себе.
Парменид. Далее, если бы единое обладало какими-либо свойствами, кроме того чтобы быть единым, то оно обладало бы свойством быть большим, чем один, что невозможно.
Парменид. Следовательно, если единое никак не причастно никакому времени, то оно не стало, не становилось и не было прежде, оно не настало, не настает и не есть теперь и, наконец, оно не будет становиться, не станет и не будет впоследствии.
Аристотель. Совершенно верно.
Парменид. Но возможно ли, чтобы нечто было причастно бытию иначе, нежели одним из этих способов?
Аристотель. Невозможно.
Парменид. Следовательно, единое никак не причастно бытию.
Однако если рассмотреть всеобъемлющую целостность мира как Universum, то вывод следует совершенно другой:
Парменид. Что же? Не есть ли не-единое часть единого? Или и в этом случае не-единое было бы причастно единому?
Аристотель. Было бы причастно.
Парменид. Следовательно, если вообще это — единое, а то — не-единое, то единое не может быть ни частью не-единого, ни целым в отношении него как части; и, с другой стороны, не-единое тоже не может быть ни частью единого, ни целым в отношении единого как части.
Аристотель. Конечно, нет.
Парменид. Но мы говорили, что вещи, между которыми нет ни отношения части к целому, ни целого к части, ни различия, будут тождественными между собою.
Аристотель. Да, говорили.
Парменид. Но если дело обстоит так, не должны ли мы утверждать, что единое тождественно не-единому?
Аристотель. Должны.
Парменид. Следовательно, выходит, что единое отлично от другого и от себя самого и в то же время тождественно ему и самому себе.
Перефразируя и осмысливая, можно легко прийти в выводу, сказанному ранее: в крайних проявлениях Единое (как Deus[249]) и Иное становятся тождественными, приводя к Абсолюту несуществования, как бы это не называть — Порядок или Хаос. В существующей же реальности они взаимопроникают друг в друга, тем не менее, оставаясь обособленными — как иллюстрация хорошо подходит монада инь/ян.