Демонстрируя супружескую заботу, Белль советует Хельгелейну утеплиться перед дорогой: «Достань хорошее шерстяное исподнее и большую медвежью шубу, чтоб не замерзнуть». Но Ганнесс волнует не только здоровье будущего партнера. «Ты пишешь, что собираешься оставить какие-то деньги. Я бы на твоем месте этого не делала, – добавляет она. – Здесь ты сможешь получить высокие проценты. Друг мой, переведи все средства в самые крупные купюры, спрячь их на себе – зашей хорошенько в белье – и, чтобы не было заметно, проложи сверху тонкую полоску материи».
Белль снова напоминает Эндрю, что их планы важно сохранять в секрете. «Никому о нас не рассказывай, особенно родственникам». Как и раньше, ее слова выглядят очень двусмысленно. По выражению одного историка, «эти строчки на белизне бумаги предсказывали, что случится потом на белизне простыней»7. «Дорогой друг, – не перестает твердить Белль, – никто не должен об этом знать, кроме нас двоих. Думаю, у нас будет еще много секретов, правда? Между нами будет много такого, что доставит нам удовольствие. Зачем знать об этом другим? Дорогой, я знаю: ты будешь здесь счастлив».
Последние строчки, учитывая, какое будущее Белль готовила Хельгелейну на самом деле, свидетельствуют об ее изощренном коварстве и садистском удовольствии, которое она получает, играя в кошки-мышки со своей жертвой. Ганнесс напоминает «дорогому другу», что во время путешествия нужно особенно следить за деньгами: «Ты человек опытный и знаешь, как много жуликов и ловкачей, на какие уловки они способны, чтобы обобрать человека до нитки. Они способны на любое преступление – только бы не работать. Мой друг, держись от таких людей подальше».
В начале декабря 1906 года Хельгелейн сообщает, что не сможет переехать в Ла-Порт, как они рассчитывали. Четырнадцатого числа Белль посылает ответное письмо. «Мой дорогой, ты не представляешь, как я расстроилась, когда узнала, что ты решил остаться и не приедешь на Рождество. Кому же достанется норвежская треска и кремовый пудинг? Кто будет наслаждаться развлечениями, которые я спланировала?»
Несмотря на разочарование, Белль продолжает уверять Хельгелейна, что все еще терпеливо ждет его приезда. «Нет на свете человека, который в моих глазах был бы выше тебя, – пишет она, – и так будет до тех пор, пока ты не приедешь». Со своей обычной расчетливостью в конце письма она рисует идиллическую картину, перед которой, конечно же, не сможет устоять холостяк, коротающий одиночество на неустроенной ферме в Дакоте: «Если бы ты был здесь и сидел в кресле-качалке, мы бы с тобой разговаривали. А потом я бы принесла тебе плодового вина, которое делаю сама. Но ты сможешь его попробовать, только когда приедешь».
Вскоре после Нового года Хельгелейну из Норвегии пришло известие о смерти матери. 12 января 1907 года Белль шлет Эндрю соболезнование и уговаривает утешиться сознанием, что на небе мать будет вознаграждена, так как «ее призвал к себе Бог».
Конечно, Белль понимает, «какие крепкие узы связывают детей и родителей», но советует «склониться перед мудростью Господа, потому что когда-нибудь все встретятся на небесах». «В этом грешном мире надо стараться жить как можно лучше, – увещевает она. – И не стоит оплакивать мертвых, потому что их ждет счастье и покой».
Лучшее утешение тем, кто потерял близкого человека, уверяла она, – постараться забыть об усопшем и жить «для живых, делая для них все возможное».
Наступила весна. Белль понимала, что у Хельгелейна больше нет причин тянуть с переездом, и усилила натиск. Теперь она называла его не просто «дражайший друг», а, неустанно заполняя страницы писем розовыми картинами их будущей совместной жизни, величала «самым дорогим и преданным другом в целом мире».
В апреле она пишет: «Я жду тебя. Когда ты приедешь, появятся телята, поросята, цыплята и котята. Правда, мило? Я вожусь с ними, как с домашними питомцами, и они меня тоже очень любят».
Через несколько недель она радостно сообщает, что, готовясь к приезду партнера, «ремонтирует комнаты». Когда ремонт закончится, все «будет удобно и красиво», и она надеется, что он «приедет, и ему дом тоже понравится». «Мы заживем так уютно, – обещает Белль, – будем есть домашний пирог, пить крепкий кофе с кремовым пудингом и другими сладостями. Потом станем разговаривать, разговаривать – до изнеможения. Дорогой друг, это будет нам наградой за долгое ожидание. Если б ты только знал, как много я хочу тебе рассказать, как хорошо нам будет вместе».
Хельгелейн, очевидно, обещал Ганнесс, что летом 1907 года он наконец пожалует в Ла-Порт, но приезд был опять отложен. Той осенью она впервые дает волю раздражению.