Однако дальнейшее расследование показало, что на самом деле Роуз Дак (настоящая фамилия – Бойс) за двадцать пять долларов согласилась дать ложные показания. В марте 1905-го комиссия, назначенная судьей Джоном Рихтером, представила двухстраничное заключение. В нем утверждалось, что Уорден, Дарроу и третий адвокат, Джон Тальбот из Саут-Бенда, «совместно спланировали и способствовали лжесвидетельству [миссис Дак]»5. В январе 1906 года Дарроу и Тальбота признали виновными в нарушении профессиональных норм и запретили заниматься адвокатской практикой в штате Индиана. Уорден же был оправдан6.
Судья Рихтер, возбудивший разбирательство, приведшее к запрету на профессию для Тальбота и Дарроу, председательствовал теперь на процессе Лэмфера. Отклонив ходатайство защиты о снятии с подсудимого всех обвинений, судья, как предписывал закон, удалил из зала свидетелей и перешел к выбору присяжных7.
На формирование жюри ушло четыре дня. Предстояло опросить сто пятнадцать кандидатов – в основном уважаемых местных фермеров или коммерсантов в возрасте от тридцати одного до семидесяти двух лет8. Всем задавали одни и те же вопросы: приходилось ли кандидату в присяжные читать об этом деле, знал ли он миссис Ганнесс, сформировалось ли у него представление об ее участи, мертва она или жива, знаком ли он с Лэмфером, считает ли его виновным или нет, сможет ли судить непредвзято.
Нет ничего удивительного в том, что большинство кандидатур было отклонено. О судьбе миссис Ганнесс и Рэя Лэмфера многие читали в местной прессе. Испытывая недостаток новостей во время затянувшегося отбора присяжных, Гарри Барр Дарлинг, редактор «Аргус-бюллетень», придумал необычный способ развлечь своих читателей. В номере от 10 ноября, прибегая к привычным пространным и не слишком внятным метафорам, Дарлинг превзошел сам себя. В заметке на первой полосе он сравнил суд присяжных в деле Лэмфера с древним весенним ритуалом:
Каждый присяжный держит длинную ленту, одним концом привязанную к вершине майского столба. Все дело строится на том, что миссис Ганнесс мертва. Если доводы обвинения перевешивают аргументы защиты, майское дерево падает, чтобы снова выпрямиться, как только присяжные опять начнут склоняться к мнению, что ее нет в живых. Правда, доказывая вину Лэмфера, властям штата придется потрудиться. Пока на каждой ленте не появится несмываемая надпись «Рэй Лэмфер», процесс не закончится. Неопровержимость улик должна развеять малейшие обоснованные сомнения в виновности подсудимого. Только тогда тайна миссис Ганнесс будет раскрыта, заседатели единодушно (!) признают Лэмфера причастным к смерти женщины и вернут запятнанные именем убийцы ленты. Однако жюри, без сомнения, не нарушит их первоначальной белизны, пока паутина доказательств не свяжет заключенного по рукам и ногам9.
К обеду 10 ноября успели отобрать семь заседателей. Перед самым перерывом Лэмфер вдруг побледнел, застонал и уронил голову на стол. Рэй попытался было подняться, и все увидели, что из носа и горла у него идет кровь. Заместитель шерифа Лерой Марр бросился к подсудимому, вывел его из душного зала в прохладный коридор. Публика испуганно загудела, шериф Смутцер выбежал следом, но, вернувшись через несколько минут, объявил, что у Лэмфера просто «слабое кровотечение и он скоро сможет принять участие в слушаниях».
Хотя чикагские газеты опасались, что здоровье Лэмфера может поставить под угрозу весь процесс, на следующее утро подсудимый как ни в чем не бывало вновь появился в суде. Правда, отвечая на вопросы журналистов, врач ла-портовской тюрьмы озвучил зловещее подозрение: «Боюсь, что у Лэмфера начальная стадия туберкулеза»10.
О физическом состоянии Лэмфера газеты не писали, однако выпуск «Чикаго дейли джорнэл» за среду был посвящен психологическому портрету обвиняемого. Статью под заголовком «Трусость и ненависть: психолог о главных чертах характера Рэя Лэмфера» иллюстрировал его портрет, на котором некоторые части лица и головы были отмечены стрелками. Доктор Фицджеральд – «френолог и специалист в области исследования личности» – утверждал, что «из всех знакомых [миссис Ганнесс] глуповатый Рэй – слабый психически и морально, но в то же время скрытный, как кот, с меньшим чувством благодарности, чем иные представители кошачьего вида, – больше других подходил на роль ее помощника, этакого Пятницы»: