Поведение Лэмфера накануне пожара, безусловно, свидетельствует о виновности подсудимого. Нам известно, что в тот день бывший работник преследовал миссис Ганнесс. Испуганная, она зашла в магазин Минича. Лэмфер не отставал и, войдя в лавку, купил для видимости пятицентовую плитку жевательного табака. Когда женщина, сделав покупки, покинула магазин, Рэй Лэмфер, сверкая глазами, опять пошел за ней.
Какие у нас есть доказательства, что в совершенном двадцать восьмого апреля преступлении повинен Лэмфер? Мы знаем, что до пожара и потом, когда огонь охватил дом, подсудимый скрывался. Мы знаем, что позже он давал противоречивые показания помощникам шерифа: Энтиссу рассказал одну историю, а Марру – совсем другую. Мы знаем, что в конце концов он фактически признался в поджоге.
Тут впервые за все выступление Сазерленд повысил голос:
– Разве этого недостаточно?!
В заключение помощник прокурора поддел адвокатов:
– Теперь о защите. – Тут он пренебрежительно пожал плечами. – Вам, господа присяжные, лучше, чем обвинению, известно, что она из себя представляет. С помощью одного свидетеля пытаются доказать, что Ганнесс жива, а с помощью следующего – что она умерла. Один утверждает, что протез вынули изо рта и намеренно оставили на пожаре, а другой говорит, что это и не зубы вообще. Эксперт находит в желудках яд, а мистер Катлер следом заявляет, что для обработки останков использовал химикаты.
В заключение Сазерленд опять призвал судей учесть все вышеизложенное и, вынося приговор, полагаться на здравый смысл3.
После Сазерленда выступил помощник основного защитника Эллсворт Вейр. Сын известного политика – сенатора и мэра Ла-Порта, – Эллсворт считал свое участие в этом суде большой удачей. За несколько лет до описываемых событий Вейр представлял на бракоразводном процессе хорошенькую молодую жительницу Кливленда – Луизу Бриль. Ее оставленный муж Джон, «чрезвычайно богатый» владелец шахт, упрекал адвоката в «слишком близких отношениях» с Луизой. Мистер Бриль, видя в том причину охлаждения супруги, подошел к Вейру почти вплотную и выстрелил. Газеты по всему Среднему Западу писали о «смертельном ранении», однако усилия врачей вернули пострадавшего к жизни4.
Теперь Вейр обвинил Сазерленда, что в вопросе о жизни и смерти он позволил себе «скатиться до сарказма». Адвокат упрекнул оппонента в «величайшем юридическом перевороте двадцатого века»: говорил о здравом смысле, а сам «принялся фантазировать» на тему о воображаемом участии Лэмфера в преступлении против Эндрю Хельгелейна, нарисовал картину, где Лэмфер якобы видит, как Ганнесс убивает гостя из Дакоты.
– Зачем в таком случае соучастникам убивать друг друга? – насмешливо поинтересовался адвокат.
Обращаясь к присяжным, Вейр допустил, что у Белль мог быть сообщник, который хотел бы от нее избавиться. Но предположение, что этим человеком является Лэмфер, не что иное, как «гадание на кофейной гуще. Нельзя, основываясь на чьих-то догадках, повесить или осудить человека на тюремное заключение!».
Коснувшись спора о зубных протезах, Вейр потребовал объяснить отсутствие такого важного свидетеля обвинения, как Луис Шульц.
– Почему вы его не вызвали? Где сейчас находится этот важнейший свидетель?
Помощник адвоката поинтересовался также, почему за две недели до того, как старатель нашел зубы, доктор Нортон «нарисовал и передал шерифу Смутцеру какую-то стоматологическую диаграмму». Не потому ли, мрачно предположил Вейр, что за эти две недели была изготовлена и подброшена фальшивая улика?
– Почему мистер Сазерленд так легко отбросил вопрос об отравлении? Предположим, что гробовщик использовал порошок чистого мышьяка. Однако признанный эксперт доктор Хайнс нашел в тканях также стрихнин, количество которого превышало смертельную дозу для троих человек. Как мог Лэмфер совершить это преступление? Ему пришлось бы войти в дом, применить яд, потом отнести всех четверых в погреб и поджечь здание. Но как мой подзащитный мог туда проникнуть, если дом был заперт?!