Беатрис понятия не имела, как найдет в себе силы бросить Коннора. Не после всего, через что они уже прошли.
Беатрис заставила себя не думать об этом. Она сосредоточилась на том, чтобы кивать и пожимать руки, заставлять свои губы снова и снова повторять ряд предложений: Спасибо, что вы здесь. Мы ценим ваши молитвы. Ваше присутствие так много значит для моего отца. В кои-то веки ей было приятно так поступить – превратиться в марионеточную версию себя и просто автоматически выполнять ритуал.
Она смутно сознавала, что Тедди делает то же самое в нескольких шагах от нее. Сэм, напротив, держалась как можно дальше. Беатрис чувствовала, как сестра сверлит взглядом ее спину. Она знала, что Сэм злится на нее за то, что она появилась с Тедди на публике, когда сказала, что отменяет помолвку.
Несколько раз Беатрис тянулась за бутылкой с водой и делала глоток, надеясь, что это успокоит ее желудок, который внезапно оказался таким пустым. Или, может быть, она сама стала выхолощенной. Возможно, Беатрис такая же холодная, как всегда думала ее сестра, движимая только долгом. Она чувствовала себя такой же пустой и бездушной, как эта пластиковая бутылка в руке.
Когда хирург ее отца вышел на крыльцо больницы Святого Стефана, Беатрис все поняла.
Доктор шагнул вперед, словно призрак в белой одежде, королева Аделаида маячила позади него. Лорд Роберт Стэндиш застыл, держа в руках десятки букетов. От шока камергер выронил цветы, и розы, тюльпаны и мягкие белые фрезии укрыли ступени, словно ковер из слез.
Коннор повернулся к Беатрис; печаль и его любовь к ней запечатлелись в его чертах, прямо там, на глазах всего мира.
– Мне очень жаль, Би, – прошептал он, от потрясения забыв о протоколе. – Мне очень, очень жаль.
Казалось, весь мир вращается, гравитация смещается, и Беатрис чувствовала, что столкнулась с чем-то невероятно трудным. Может быть, это всего лишь кошмар. Тогда понятно, почему все ощущалось таким нереальным – почему мир стал размытым и мерцающим по краям.
Она вонзила ногти в ладонь так резко, что на глаза навернулись слезы, но Беатрис не проснулась.
– Нет, – все шептал кто-то. – Нет, нет, нет. – Беатрис потребовалось время, чтобы понять, что это она. Принцесса чувствовала себя раздробленной болью, как будто достигла какого-то предела внутри себя, о котором не знала, какой-то границы скорби, усталости и боли, к которой никто и никогда не должен приближаться.
Коннор первым пришел в себя и поклонился – глубокий, церемониальный военный салют, не хватало только меча, чтобы его завершить. Тедди быстро последовал примеру Коннора. Джефф сглотнул, затем сделал то же самое.
Лицо Беатрис жгло. Она гадала, были ли это слезы, замерзшие на ее коже.
На какое-то затянувшееся мгновение она позволила себе заплакать.
Беатрис плакала о своем отце – своем короле, но также и своем папе. Ей не хватало его настолько сильно, что боль раздирала ее изнутри.
Беатрис плакала за Тедди и Коннора, за Саманту и за себя, за этот последний момент детства, который она собиралась оставить позади. За всех королей, что пришли до нее и столкнулись с таким же ужасным моментом, когда весь их мир остановился.
Саманта поставила одну ногу за другую и присела в реверансе. Лицо у нее было заплаканным, глаза пустыми от шока.
Королева Аделаида последовала примеру дочери. Она медленно присела, ее спина была невероятно жесткой, такой же несгибаемой, как стальной прут.
– Ваше Величество, – прошептала мать.
А потом все они начали кланяться. Ряд за рядом, все, кто собрались здесь – молчаливые толпы, вышедшие поддержать ее отца, опускались в поклонах или реверансах перед Беатрис, словно волна домино, которая откатывалась прочь по улице.
Сверху раздался скрип. Все резко подняли глаза и увидели, что американский флаг приспущен, его ткань трепетала на ветру. Королевский же штандарт остался на прежнем месте. Это был единственный флаг, который никогда не опускали, даже после смерти суверена – потому что в тот момент, когда один монарх умирал, другой автоматически им становился. Король мертв; да здравствует королева.
Королевский штандарт теперь представлял Беатрис.
Сотни глаз остановились на ней, камеры продолжали съемку.
Беатрис знала, что от нее ожидают в этот момент – что наследник трона должен был сделать при своем первом появлении в качестве короля или королевы. Она и ее учитель этикета обсуждали это однажды, много лет назад, но тогда это казалось таким отвратительным и абстрактным. Беатрис вдруг почувствовала благодарность за тот разговор, что ей подсказали, как поступить. Что у нее был сценарий, на который можно было опереться, так как ее разум совершенно оцепенел.