* * *
Шли дни, и стало ясно, что я была самым бесполезным существом из всех, кого встречали люди Дракенсбетта. я не могла рубить дерево или мыть миски, не умела начищать сапоги, даже не могла вытаскивать стрелы из мишеней солдат.
Но никто не определил мой пол. Мои волосы были грязными и короткими, я днями и ночами следила, чтобы одежда укутывала меня так, чтобы убрать женский силуэт. Даже без плаща я была в тунике и толстом шерстяном жилете, а сверху была куртка, что больше подходила рыбаку, чем солдату. Она в прошлом явно была у моря, судя по запаху, но было тепло, так что я терпела.
Но внешность была меньшей проблемой. За десять месяцев в замке я привыкла к постоянному вниманию. Хоть мне и не нравилось, я привыкла к тому, что приходили слуги, учителя, гости и жители Монтани, хотя с последними я общалась мало. В лагере Дракенсбетта я узнала правду о мужчинах. Нужды, одежда, поведение и пол тех, кто ниже, мало их волновали. Я много дней проводила с засохшими слезами на щеках, у меня не было воды, зеркала или желания мыть их, но никто не обращал внимания. Я была узницей, и на меня поглядывали только свысока.
Повар быстро забрал меня на кухню, даже приковывал к большому пустому котлу, чтобы я не сбежала ночью. Я мешала еду, терла миски одной рукой, подавала еду, и так было каждый день, и, хотя боль в руке угасала, а кости срастались, боль в сердце только росла.
Работая на повара, я узнала о своей способности. Скрываться и ориентироваться я не умела, но я все еще могла одной рукой зажигать огонь. Каким бы мокрым ни было дерево, как бы мало ни было хвороста, я быстро разжигала костер.
Мои труды вскоре включали в себя обогрев комнат солдат утром (а ночью они страдали от холода, как все). В первый день моего назначения капитан наблюдал за мной с кровати, хотя я скрывала жесты рукой изо всех сил.
— У тебя талант, Поросенок, — сказал он, используя кличку, по которой меня, к моему жуткому стыду, знал весь лагерь. — Ты нам понадобишься, когда придет время.
Я не осмеливалась спрашивать, что будет, но ощущала, что Монтани будет плохо. Я старалась подслушать как можно больше. Вскоре я узнала, что за последний год разведчики нашли проход через Аншиенну (они звали гору Дракенсбетт). Там могла пройти армия, хотя солдаты должны быть закаленными, чтобы пройти испытания, которыми славилась гора. Теперь было понятно, как убийцы Дракенсбетта убили моих маму и дядю, отец преследовал убийц. Моя кровь закипела, я вспомнила, как король Ренальдо все отрицал. Теперь Дракенсбетт, устав от дипломатии, ощутил шанс захватить страну рядом с собой и решил напасть, пройдя гору.
Многое я узнала, подслушивая жалобы солдат, что атака еще не произошла. Планы растянулись на месяцы, их отложило известие о бале в Монтани. Умный лорд Фредерик понял, что бал отложит нападение! Солдаты не разбирались в политике и хотели действовать. Но без приказов они не могли, так что проводили дни в патрулях и учениях, а еще на диете из бобов.
Мне никогда не нравились бобы, как бы мама их ни готовила. Теперь же мое неприятие безвкусной жижи из бобов достигло новых глубин. Только страх голода заставлял меня есть. Я была прикована к котлу, спала на вонючей шкуре со свалявшимся мехом и прутиками. Я фантазировала о банкетах, хотела хотя бы сухое пирожное со стола за ужином в Монтани.
Я смотрела на ужин солдат и впервые мечтала о манерах. Солдаты сидели плечом к плечу, глотали еду большими кусками, пили много эля и издавали громкие отрыжки, ножами чистили зубы. Я не знала, что было отвратительнее — еда или они, в одиночестве и отвращении я скучала даже по королеве Софии. Я представляла, как она ответит этим варварам, взбодрилась… а потом поняла, что королева не готовилась защищать замок. Если бы я только могла предупредить ее!
Но нет. Я застряла в лагере. Даже если бы я сбежала, я не смогла бы перейти гору раньше, чем умелые разведчики Дракенсбетта отыщут меня как зверя и убьют. Той ночью я, сжавшись на гадкой шкуре у огонька в хорошей руке, я молила отца о прощении. Я обещала чтить его, а вместо этого кормила врагов и чистила их сапоги, пока они замышляли напасть на Монтань.
Я потушила огонь и не в первый раз плакала, чтобы уснуть.
* * *
Я понимала за много недель ужасного рабства, что ситуация становится невыносимой.
Как всегда, день начался с того, что повар толчком разбудил меня, чтобы я разожгла печь, а потом отправил меня на другие дела. Я прошла по хижинам солдат тише мыши, ведь над мышью не смеялись из-за девичьих щек и мягкого тела, мышь не пинали сапогами и не тыкали палками.