Я два раза до этого я проверяла рану, чтобы не было гниения. Мне все еще было плохо от вида. Рана зажила красным шрамом, который стоило бы смазывать мазью, но я не видела знака, что кости не зажили. Предплечье затекло от того, что я его не использовала, кожа была с белым налетом, что был не лучше повязок.
Я вытерла руку кусочком ткани, жалея, что не могу призвать воду. Просто сжимать пальцы было очень больно. Я протерла как можно лучше, перевязала запястье кусочками ткани. Стараясь не тревожить рану, я устроилась под плащ.
Казалось, я только уснула, повар растолкал меня.
— Еще не утро! — возмутилась я.
— Принц требует меня, — рявкнул он. — Ты помогаешь.
Его недоверие совпадало с моим, он расстегнул оковы на моей лодыжке. Я слышала, как двое солдат топчутся за дверью. Дело было серьезное, и требовались, видимо, навыки лекаря, а не повара.
Солдаты вели нас так быстро, что мне пришлось бежать, а потом нас завели в комнаты капитана. Внутри ревел огонь (зажигала не я!), было видно принца и двух его помощников, они были одеты не очень тепло, заламывали руки и расхаживали. Они обрадовались при виде повара, а я боялась, что он умеет не так уж и многое.
В хижине стало слышно кашель. Кровать была так глубоко в тени, что я не видела капитана сразу, его лицо было красным от лихорадки и усталости. Его кашель продолжался долго, принц повернулся к повару.
— Помоги ему! — попросил он.
— Мы разденем его, — заявил повар. — Открой дверь, ты.
Холод зимы для больного? Были варианты лучше.
— Горчичник подойдет лучше, — выпалила я.
Повар повернулся ко мне с яростью, и теперь я поняла, что он боялся, что пастух затмит его способности.
Но принц не дал ему сорваться.
— Почему ты так думаешь?
Я опустила голову, уже жалея о своих словах.
— Мама всегда так говорила. Она… была целителем, — было больно говорить так честно, но я не успела сочинить ложь.
— Почему ты не сказал раньше?
Я заерзала. Никто не спрашивал, да никто в другой ситуации и не поверил бы.
Но они были в отчаянии.
— Ты можешь сделать горчичник? — продолжил Флориан.
Я кивнула.
Он повернулся к солдатам:
— Спешите помогать ему!
Я сама себя подставила. Что я знала о горчичниках? Они были моими врагами.
Я отругала себя за такие мысли. Я должна была помочь человеку, не стоило думать о мести, если только что вспомнила маму. Что бы ни было дальше, я решила помочь капитану, как обычному человеку.
* * *
В следующие дни я почти не отходила от Йоханнеса, так звали капитана, и принц приказал мне так его называть. Состояние его ухудшалось на глазах, и я пыталась вспомнить слова мамы, ведь она не учила меня этому. На кухне я попыталась из чистой ткани и горчичного порошка с жиром сделать горчичник. Я вернулась к больному, положила результат на грудь Йоханнеса, тепло должно было успокоить боль и помочь. Ему было сложно дышать, и я подложила ему больше подушек, грела на огне чайник, и в комнате было тепло, как в джунглях. Повезло, что у повара был сушеный мак, вскоре я сварила мамин сироп из коробочек мака и меда, она говорила, что это лучшее средство от кашля.
Солдаты, приставленные ко мне, быстро сменились слугами, они разжигали огонь, грели камни для ног Йоханнеса, бегали за бульоном и полотенцами по моему приказу. Они ни на миг не замирали, хоть и должны были удивляться, как пастух превратился в диктатора. И они должны были задумываться, откуда такие познания, ведь исцеление в обеих странах было работой женщин. Но здесь все были так благодарны, что не говорили об этом.
Каким бы ни было мое отвращение к принцу Флориану, он служил другу верно. Я не могла выгнать его из комнаты, хоть и хотелось. Он не слушал мои угрозы, что сам может заболеть. Он забирал из моих рук миску и кормил Йоханнеса, спрашивал моего совета, поправляя подушки.
Мое неудобство стало сильнее одним вечером, когда мы помогали Йоханнесу, которого снова сдавил приступ кашля. Когда он притих, я устроила пациента удобнее на подушках, протерла лоб травяным настоем и спиртом, принц положил свежий компресс на его грудь. Закончив, я начала прибирать в комнате, чтобы не смотреть на врага.
— Повезло тебе, что ты знал свою мать.
Слова Флориана удивили меня, ведь до этого мы работали в тишине.
— Моя мама умерла так давно, что я ее едва помню, — продолжал он. — Я бы все отдал. лишь бы помнить ее четко, как ты.
Я не могла ничего сказать.
— Она звала меня Флорри. Отец жаловался, что это как имя девочки, но она целовала меня… ах, стоит прекратить, пока я не расплакался.