— Вы свободны, — бросила в пространство.
Зал тут же опустел. Даже Юйшан вышел, дождавшись короткого кивка от генерала.
Я обогнула стол, самолично налила в крошечную пиалу свежезаваренный терпкий напиток.
И только тогда Тьенхэ подал голос.
— О чем ты желала побеседовать, драгоценная супруга? — поинтересовался он.
— О твоих родственницах, — не стала я ходить кругами.
По правилам хорошего тона следовало заверить мужа, что мне ничего не нужно, и выспрашивать потом намеками и обтекаемыми фразами. Но зачем, если можно напрямую обсудить наболевшее? Как генерал, он должен понять и оценить чёткость и краткость формулировки.
— Мне кажется, обе госпожи Тянь находятся не на своих местах, — решительно заявила я. — Они злоупотребляют властью, тратят на себя казенные средства, не говоря уже о подлогах и порче имущества. Хорошо, что твоего, а если бы это было что-то принадлежащее армии?
— И что ты предлагаешь?
К моему удивлению, Тьенхэ даже не стал уточнять, что я имею в виду. Видимо, ему уже все подробности доложили. Ему был интересен мой вывод, я и озвучила:
— Предлагаю обеих понизить в должности. Оставить в поместье, но определить на менее ответственные места. Если желаешь, с сохранением прежнего содержания. Но мне бы не хотелось, чтобы они имели право распоряжаться твоими деньгами или имуществом.
— У них и нет такого права, — недоуменно вскинул бровь супруг. — Всем, что у меня есть, можешь распоряжаться только ты. Вообще всем — как движимым, так и недвижимым имуществом. И слугами. А мои тетушки, несмотря на наши родственные связи, остаются простолюдинками и служанками.
Тьенхэ огорченно вздохнул.
— Я надеялся, что они исправятся. В свое время их заботили только деньги, но мне казалось, если дать их в достаточном количестве, тетушки успокоятся. Получилось наоборот…
— Чем больше имеешь, тем больше хочется, — с пониманием кивнула я.
Не только сестры Тянь попались в эту ловушку. Многие аристократы в столице тоже теряли берега, получив хлебную должность. Скорее, редкие исключения сохраняли трезвую голову при виде богатств и роскоши…
Глава 20
Мы засиделись с Тьенхэ до позднего вечера.
Генерал самолично вытащил столик с чаем и закусками в небольшой внутренний дворик.
Далекая луна светила непривычно ярко. Воздух пах магнолиями и жасмином, ни единой нотки бензина или смога. Чай терпкой горчинкой прокатывался по языку, не изобилующие сахаром и добавками пирожные лишь оттеняли вкус, не перебивая его сладостью.
Казалось, мы одни в целом мире. Если бы не доносящиеся изредка шаги стражей, бдительно несущих вахту, и звон посуды на кухне, иллюзия необитаемого островка была бы полной.
После перестановки наши подушки оказались непривычно близко, и каждый раз, когда я тянулась за чашкой, невольно задевала рукавом пальцы Тьенхэ.
В памяти вспыхивали картинки. Как он прижимал меня к себе во время путешествия в одном седле, бережно, но надежно. Как заботился во время привалов, поправляя накидку, чтобы не пробирался прохладный ветер.
Соблазняющий внутренний голос нашептывал: «Бери! Шикарный же мужик. Где еще такого найдешь? Внимательный, надежный…»
«Ко всему гарему внимательный», — добавляла я мысленно, отмахиваясь от навязчивых идей. Но мое напряжение просачивалось наружу, даже генерал заметил:
— Тебя все еще терзают какие-то сомнения? Расскажи, — приказал он. — Что мне сделать, чтобы ты мне наконец доверилась полностью?
Отчаяние в голосе Тьенхэ было неподдельным, и я сдалась.
— Пообещай, что никогда не возьмешь наложниц или других жен, — потребовала, втайне ожидая, что супруг рассмеется над хорошей шуткой.
Просить такое в местных реалиях — все равно что повесить на мужчину ярлык «подкаблучник». Ну кто на такое пойдет?
— Согласен.
Генерал не раздумывал ни минуты.
— Зачем мне другие, если у меня есть самая драгоценная женщина из живущих? — Тьенхэ улыбнулся и развернулся ко мне всем корпусом. — Это тебя тревожило? То, что придется делить меня с другой?
— Не тревожило, — поспешно замотала я головой так, что зазвенели подвески на шпильках. — Но…
— Я тоже не хочу делить тебя ни с кем.
Горячая сухая ладонь легла на мою щеку, заставляя смотреть прямо в лицо генералу. В его глазах не было торжества или злорадства — лишь искреннее облегчение и радость. Словно я призналась в чем-то очень интимном.
— И я очень рад, что ты ревнуешь, — добавил Тьенхэнегромко. Его голос внезапно охрип. — Это значит, что я тебе все-таки не безразличен.