Лидия Петровна у себя в спальне. После того, как ей все сообщили, она не произнесла ни одного слова. Игорь вколол ей что-то, она весь день не то спит, не то в забытьи.
Соболезнования принимают в основном Алла и Ксения. Вчера мне показалось, что Алла недолюбливала своего свекра, но сегодня она ведет себя образцово. А может быть, как образцовая жена и мать, так понимает свой семейный долг.
Я пересилила себя и зашла к ним с детьми.
Около калитки наткнулась на Ольгу Алексеевну, она пристраивала очередную корзину с цветами. Увидев меня, тихо заплакала:
— Лера, горе-то у нас какое! Такое горе, что и не сказать!
Я кивнула Игорю, который как раз вышел на веранду. Он спустился ко мне, взял за руку. Мы молча постояли, я погладила его по плечу, и мы тихо ушли, не прощаясь.
Обедали в кухне. Дети вяло ковырялись в тарелках. Я отправила их наверх, почитать. Против всякого обыкновения, Данька не ныл, чтобы я шла с ними. Я занялась мытьем посуды. Сергей задумчиво смотрел на меня.
Повязка на его руке съехала, и я сказала:
— Дай, перебинтую.
Он кивнул.
Я сняла бинт. Ранка уже затянулась и имела вид тонкой четкой полоски. Что-то мелькнуло в моей голове, но Сергей заговорил и отвлек меня:
— Не надо бинтовать. Ты же видишь, уже почти зажило. — Повернувшись, он обхватил меня руками, поднял лицо к себе. — Послушай, Лера, дай слово, что не поверишь ничему плохому, что можешь услышать обо мне.
Я попыталась высвободиться и с тревогой спросила:
— Ты о чем, Сережа?
Он только нетерпеливо помотал головой, наклонился и поцеловал меня.
От двери кашлянули.
Мы оглянулись, и Сергей выпустил меня из рук.
Молодой здоровяк, в форме с погонами и милицейской фуражкой в руках, стоял в дверях. Насмешливо спросил:
— Я не помешал? Не возражаете, если я войду?
Сергей вздохнул:
— Да ты, Виктор Алексеич, вошел уже, вроде. Присаживайся. — Сергей повернулся ко мне: — Знакомься, Лера, это местный сыщик, капитан Земцов Виктор Алексеевич. Он будет заниматься этим делом. Насколько я понимаю, у него к тебе дело.
Здоровяк кивнул.
— Сергей Данилович уже ответил на некоторые мои вопросы, хотя и не скажу, что при этом был очень откровенен. Мне бы хотелось выслушать вас, если не возражаете. Ну, может, вы видели или слышали что-то, или обратили внимание на что-нибудь необычное.
Я пожала плечами:
— Да нет. К тому же эта ужасная гроза ночью. Наверное, из-за нее никто не слышал выстрела. Знаете, может быть, вы будете задавать вопросы, а я на них отвечу? А то я не знаю, собственно, о чем рассказывать...
— Хорошо. — Он кивнул, сел за стол, заполнил бланк протокола, и перешел к вопросам: — Как давно вы знали убитого?
— Всю жизнь. Эта дача раньше принадлежала моему деду, и они познакомились с Тобольцевыми еще до моего рождения. Мы раньше каждый год отдыхали на даче, и всегда очень дружили с соседями.
Он нахально и весело рассмотрел меня:
— Странно, но я вас совсем не помню.
— Ну, может, виделись раньше, а потом забыли?
Он хохотнул:
— Вы всерьез предполагаете, что можно вас забыть?
Сергей кашлянул, и здоровяк перевел взгляд на него.
Я заторопилась:
— Последние девять лет, даже больше, я на даче не была.
— Что так? Карибы и Таиланды, небось, посещали?
Я пожала плечами:
— Разве это имеет какое-то отношение к делу? Нет, бабушка и дедушка умерли, а я — женщина работающая, просто не получалось с отпуском.
Он вкрадчиво спросил:
— А сейчас получилось?
— Я приехала продать дачу. И уже здесь встретила соседей. Мы с сыновьями, — я чуть запнулась, — Владимира Георгиевича с детства дружили. Знаете, такая летняя дачная дружба. В другое время года отношения почти не поддерживали.
— То есть вы не знали, что встретите здесь своих старых соседей? И именно Тобольцева-старшего?
— Конечно, нет. Тем более, что Владимир Георгиевич здесь и раньше никогда подолгу не бывал. У него серьезный бизнес, работа. Если и приезжал, то наездами, на неделю, не больше.
— А какие у вас с ним были отношения?
Я задумалась.
— Никаких. Он намного старше, общих интересов у нас нет, я уважала его, но относилась довольно отстраненно. Кстати, мне показалось, что в этот приезд он стал более человечным, что ли. Обычно я с ним могла за все лето и словом не перемолвиться.
Он помолчал, потом поднял на меня глаза, на самом дне которых плескалась усмешка: