«А Лира-то, оказывается, та еще шутница. Кстати, легка на помине».
— Кора, к Халиме сходи. Не нравится мне твоя «царапина».
— Схожу, — соглашаюсь я. И вдруг понимаю, что даже не извинилась еще за то, что вмешалась в схватку без ее согласия. Впрочем, я и предположить не могла, что они с Мэл, так же, как и я к Джагару, без раздумий кинутся туда за мной…
Но спрашиваю все равно другое, более важное.
— Мы с ними о выкупе даже не говорили?..
Лира кладет мне руку на плечо.
— В этом твой Джагар был прав: нам их не продадут. Особенно, раз они оказались теми самыми смельчаками, решившимися на побег. Только слепой не увидел бы, как вы на арене прикрывали друг друга. Не волнуйся, я завтра же пошлю посредника, его со мной не свяжут. Это не в первый раз.
И в этот момент понимаю, что все мои слова, любые объяснения будут лишними.
— Лира. Спасибо, — просто говорю я. И в одном этом слове — больше, чем я могу выразить.
— Ну, о чем ты. Мы же своих не бросаем, — улыбается Лира, и серьезным голосом повторяет, — К Халиме. Прямо сейчас.
Ладно. Рана и в самом деле беспокоит. Как минимум, стоит сменить повязку. Так что к лекарке я все же наведываюсь. Она тихо ахает, снимая бинты, еще раз промывает и обрабатывает какими-то своими средствами рану.
Ночью мне становится хуже. Поднимается жар, меня лихорадит. Кисти сводит судорогой, я периодически ощущаю на лбу холодное полотенце, заботливо сменяемое цахиной. Где-то в отдалении слышу тревожный голос Лерана. Сердитое шипение Подружки. Все куда-то плывет.
Голос Лерана: Ты уверена? Это еще непроверенное средство.
Голос Лиры: Она сама его разработала. Если не применить его — твои прогнозы?
Голос Лерана: Боюсь, заражение уже началось. Похоже, в рану попала какая-то грязь на арене. Слишком глубоко.
Голос Халимы: Тогда остается только одно. Ее лекарство.
Голос Лерана: Я не могу применить на больном непроверенное средство!
Голос Халимы: Тогда отойди! Я сама…
Жар поглощает меня полностью, и я вижу себя в пустыне под палящим солнцем.
Напротив меня храм с колоннами из белоснежного мрамора. Я иду туда.
Внутри светло, поскольку слепяще-белый солнечный свет проникает сквозь сводчатые потолки и открытые стены. Посреди храма — каменный круглый колодец. Облокотившись о камень, в его воды пристально смотрит старая жрица в белых одеждах.
Внезапно мое сознание раздваивается. Я будто бы двигаюсь и слышу мысли этой сморщенной темнокожей старухи, и в то же время — нахожусь снаружи в храме и вижу все со стороны.
— Здравствуй, дитя.
— Кто вы? — спрашиваю «я-со-стороны». Хотя странно, как я это делаю, даже не имея тела.
— Я просто хотела взглянуть на тебя, — отвечает старая жрица. — Ведь вживую мне это уже, увы, не удастся.
— Но ведь… вы живы? — удивленно спрашиваю я.
— Только для тебя. И лишь пока. Даже Оракул способен создать лишь иллюзию изменения времени. Но не в реальности. Само время изменить нельзя.
Ладно. На мои вопросы она отвечать, кажется, не собирается.
— Вы хотели увидеть меня? Но зачем?
— Лишь прихоть старухи, ведающей, что и после смерти ей не видать покоя. Если бы Джагар последовал моим советам, и просто привез тебя ко мне… Но кто может ведать, что могло бы быть… Такое не под силу даже Оракулу.
— Так это вы? Вы заставили его привезти меня… к вам?!
— Я слышу возмущение в твоей душе, дитя. Вот уж кому, а тебе-то грешно жаловаться на судьбу. Да, жизнь у тебя была поначалу несладкой. Но на этом пути ты обретешь все, что потеряла. И даже больше, — старуха вдруг причмокивает обветренными губами, — Этот мир тесен, дитя. Намного теснее, чем тебе кажется. А будет еще теснее, когда станешь такой, как я. И все хорошее в нем притягивается друг к другу само. Как и злое всегда ищет другое зло.
Несколько мгновений она молчит, лишь тихо перебирая сморщенными узкими губами.
— Да ты уже, вижу, многое обрела… Только не ошибись с выбором: когда стоит довериться разуму, а когда — сердцу. А вот мне покоя не суждено… Тебе пора.
И «я-со-стороны» вдруг становлюсь «я-старухой» и поворачиваю голову ко входу в храм, гневно кривя рот:
— Уже явились! Ну, что же, делайте то, зачем пришли!
Однако перед собою вижу лишь слепящий солнечный свет. И все исчезает.
А потом сквозь раскаленный туман проступает другой образ — мягкий, теплый, почти забытый. Мама. Та, что погибла, когда мне было всего пять лет. Я не помню четко ее лица — только общий силуэт, очертания темных волос, обрамляющих доброе лицо, и эти руки… ласковые, теплые руки, которые когда-то обнимали меня по вечерам, отгоняя все страхи.