Все остальное не сильно отличается от обычной лаборатории: перегонный куб, магические компоненты, алхимический стол с многочисленными колбами и пузатыми стеклянными ретортами. Двое прислужников в простых серых рабских одеждах заняты, судя по всему, уборкой. Но, едва завидев хозяина, они мгновенно и молча опускаются на колени, опустив головы.
Первым делом мой новый владелец кидается к столу, пристально вглядываясь в какой-то подвешенный на металлических кольцах сосуд с содержимым серо-синеватого оттенка.
— Вот дьявол, оно еще не готово! — цедит он сквозь зубы. — Еще дня два… нет, пожалуй, три…
И оборачивается ко мне.
А в моем ошейнике отдаются тупой пульсирующей болью новые постоянные приказы, взамен предыдущих:
— Ты теперь образец номер пятьсот тридцать девять. И чтоб я не тратил зря время: ты не смеешь говорить и издавать другие звуки без моего приказа. Ты будешь подчиняться и выполнять любые мои желания. И ты не выйдешь из этой башни до самой смерти.
И лишь после этих слов я впервые ощущаю свою полную и окончательную беспомощность. Даже все предыдущее время, проведенное мною в рабстве, не казалось столь унизительным.
«Надо было попытаться сбежать прямо с арены». Хоть это и верная смерть.
Но я еще жив. Еще есть надежда на Балура, если он освободится. И, как мне ни странно об этом думать, на Корделию…
Цахин отдает новый приказ молчаливым слугам, все еще стоящим на коленях:
— Подготовить новый образец к испытанию препарата. Давать только воду.
— Ступай в клетку, — говорит он уже мне.
Испытывая сильное желание сдавить руками длинную шею цахина, я подчиняюсь.
Безмолвные рабы, выполняя приказ, приносят мне только воду. Конечно, потерпеть без пищи несколько дней — не такая уж и проблема, в военном походе всякое случалось. Даже не слишком страшен тот факт, что с момента нашей победы на арене, у меня во рту не было ни крошки — нирзак уже не считал нужным тратить на нас еду. Но о том, чем это закончится через три дня, когда его проклятое зелье «дозреет», даже думать не хочется.
Цахин приходит два раза в день, проверяет только свой драгоценный сосуд, с каждым разом все более удовлетворенно кивая и потирая руки. И еще состояние рабов в соседних клетках. Отмечает что-то в толстой переплетенной книге, лежащей здесь же, на столе. На третий день, осмотрев одного из них, хмурится и отдает приказ слугам вынести «отработанный материал».
«Образец пятьсот тридцать семь: результат неуспешен», — бормоча себе под нос, пишет он в своей книге.
«Неужели все? И завтра моя очередь стать «неуспешным результатом» фанатика-ученого?».
На следующее утро его глаза горят какой-то нездоровой радостью. Естественно, первым делом сосуд. Теперь он, наконец, приобрел стойкий ярко-синий цвет.
— Наконец-то! — радостно потирает он руки. — Сначала посмотрим, как отреагирует чистая кровь мага… Образец пятьсот тридцать девять — на стол!
Двое слуг выводят меня из клетки. Я изо всех сил пытаюсь сопротивляться им и ошейнику, не позволяя ногам делать шаг… еще шаг… сквозь жуткую боль, наказывающую меня за сопротивление. Но это не помогает, и в конце концов я все же оказываюсь на этом странном столе, прикованный к нему за руки и за ноги.
— Что столько возитесь? — недовольно кричит цахин на слуг, и тут же отвешивает одному из них подзатыльник.
— Зачем обе руки закрепили, тупицы? Как я кровь у него брать буду? Освободите ближнюю!
Он туго пережимает мне руку выше локтя кожаным ремнем, затем непонятным инструментом, похожим на грушу с тонкой острой трубочкой на конце, прокалывает мне вену. Потом снимает ремень и отсасывает немного крови в небольшую пробирку. Он капает в нее несколько капель это синего раствора, что окрашивает ее содержимое в буро-коричневый цвет и ставит ее рядом на небольшой столик.
«Пока вроде ничего страшного… Для чего тогда эти крепления?». Но при его следующей фразе: «А теперь проверим его сопротивляемость к боли…» я уже сильно напрягаюсь, видя, как он явно намеревается пустить мне в кровь какую-то другую подозрительную жидкость…
— Разрешаю тебе говорить. И требую, чтобы ты говорил мне о своих ощущениях, — строго приказывает мне цахин.
Однако вдруг замирает возле меня с сосудом в руках, едва опустив взгляд на пробирку с моей кровью. Я тоже смотрю на нее: ее цвет стал ярко-алым!