— Через несколько дней охотимся на дожа, я и Крис, — отвечаю я, не видя смысла это скрывать.
— Я иду с вами, — раздается невозмутимый ответ.
— Как Лира решит, — возражаю я.
— Я иду с вами.
Глава 32_1
Джагар
Я просыпаюсь от ощущения пристального взгляда. Резко открываю глаза — прямо напротив, всего в двух пальцах от моего лица, застыли черные зрачки кобры.
Реакция охотника не заставляет себя ждать — резко скатываюсь с кровати, готовлюсь атаковать, хоть и понимаю, что это уже бесполезно…
Мгновение замешательства — и я вспоминаю: змея — нууран Коры. Кажется, она зовет ее Подружкой. Змейка спокойно лежит вдоль подушки, чуть приподняв голову, и, кажется, изучает меня с любопытством. И как только моя принцесса сумела приручить самое опасное существо в пустыне?
— Светлого утра, — шепчу я, стараясь не делать резких движений.
Кобра чуть шевелит языком, издает легкое шипение, но не проявляет агрессии. Я осторожно сажусь, и она плавно скользит к краю кровати, сворачивается кольцом, будто давая понять, что не собирается меня атаковать.
Оглядываюсь. Коры рядом нет. Солнце только показалось над горизонтом — значит, она встала очень рано. Где она сейчас? Что делает?
Я провожу рукой по волосам, судорожно пытаясь собраться с мыслями. Вчерашний разговор все еще звучит в ушах, отдаваясь болезненным эхом — каждое слово, каждый оттенок ее голоса.
«Ты не понимаешь… Ты просто не видишь всего…».
Она не хочет принимать мой долг жизни. Не хочет становиться моей женой — даже если бы это было по‑настоящему… Да к дэвам этот Отбор! Я тоже больше не хочу его.
«Но ты моя невеста, и больше я тебя не отпущу! Ты права, минали. Отбор ни к чему, если есть та единственная, кто достойна быть истинной повелительницей Царикхана».
Она не из тех, кто примет дар из жалости или благодарности, кто согласится на обычный династический брак. Ей нужна искренность — полная, безоглядная, без масок и оговорок. И это… это переворачивает что‑то внутри, заставляет видеть мир иначе.
Как жаль, что она услышала лишь часть нашего разговора с Балуром! Да, долг жизни существует. Но почему она ставит именно его во главу угла? Почему не видит того, что для меня никогда и не было лишь благодарностью за спасение жизни?
Это что‑то большее. Гораздо большее.
Оно родилось в клетке, в подвале на рынке рабов — в тот миг, когда я увидел в отблеске факела ее глаза, полные решимости и боли. Окрепло на арене, когда мы с друзьями ширтан делили хлеб и опасность, а я видел горячие сны о ней. Разбило вдребезги сердце, когда я узнал о ее гибели. И склеило его вновь, когда на арене она прикрыла мою спину, а я — ее. Не долг, а чувство, горячее и живое, которое я не могу и не хочу больше отрицать.
«Я верну твое доверие, моя дикая тигрица. Потому что без тебя мир потеряет краски».
«Я хочу быть рядом, потому что ты — это ты. Потому что с тобой мир становится ярче, опаснее, живее. Потому что твой смех — как глоток свежего воздуха после долгого застоя. Потому что, когда твои темные глаза смотрят на меня — даже с вызовом, даже с недоверием — я чувствую, что дышу полной грудью, что живу по‑настоящему, впервые за долгое время».
Но в груди все равно саднит. Потому что первая любовь — к Заринат — не отпускает. Я обещал ей вернуться. Я затеял весь этот Отбор для того, чтобы она смогла стать моей женой. И теперь, когда рядом моя принцесса, когда каждое ее движение, каждый взгляд будит во мне что‑то новое и сильное, я разрываюсь между двумя истинами.
И упрек Коры звучит в памяти, как удар хлыста: «Представь, что это я ждала бы тебя дома. А здесь кто‑то другой спас бы тебя. Ты бы предал меня? Заявил бы про долг жизни перед этой другой?»
«Прости, минали. Прости, что запутал нас обоих. Я и сам не знал, что все зайдет так далеко».
«Да, я виноват. Сам разорвал твое робкое доверие в клочья, хоть и считал тогда, что так нужно. Скрывал правду о Заринат, о вынужденной помолвке, об исполнении воли Тсарис… И теперь пожинаю плоды. Вижу твою настороженность, чувствую дистанцию, которую ты теперь держишь между нами».
«Но я хочу все исправить. Хочу, чтобы ты увидела меня настоящего — не Первого Вождя, связанного долгом, а просто мужчину, который по‑настоящему влюбился».
«Ты выжила. Осталась цела. Это главное. Все остальное — поправимо».
Такая простая истина. Но чтобы понять ее, мне нужно было услышать вести о ее гибели…
Я сжимаю кулаки, глядя в окно, где первые лучи рассвета касаются крыш. Поправимо — если я найду в себе силы быть честным до конца. Если смогу объяснить, что теперь все иначе. Если сумею донести до нее одно: мое сердце больше не там, не в храме Оракула. Оно здесь — рядом с ней. И я готов бороться за эту возможность, предоставленную капризной хисме, чего бы мне это ни стоило.