— Ах-хах-ха! Отличная шутка выйдет, брат! — хохочет он. — Это на эриданском-то приеме!
— Вы же, надеюсь, со мной?..
— Мог бы и не спрашивать, друг! — хлопает меня по плечу Балур. — Только не обижайся, если король Аларих нас даже на порог дворца не пустит. Интересно, а Тсарис такое засчитает?..
— Вот и увидим. Собирайтесь пока. Наведаюсь к старухе.
Шоно с Алтом перемигиваются и толкают друг друга локтями.
— К старухе, ага.
— Ну, если двадцать лет — для тебя уже старуха…
Ну чисто мальчишки. А ведь каждый уже темник, а Балур даже целый Род недавно под руку принял, все кочевье за собой ведет.
И я в самом деле надеюсь увидеть Зару. И не только увидеть. Хочу сжимать ее нежное тело в своих объятиях и любить всю ночь, до самого отъезда.
Я нахожу ее у храма — она стоит в тени колоннады, наблюдая, как закатное солнце окрашивает песчаные дюны в цвета расплавленного золота. Ветер играет темными волосами жрицы Оракула, не знающими шунчара*. Она не оборачивается, но я знаю — она чувствует мое присутствие.
— Зари, — зову я тихо, подходя ближе.
Она медленно поворачивается. В ее бирюзовых глазах — смесь нежности и тревоги.
— Ты пришел, — говорит она, и голос ее звучит как шелест сухих трав под ветром. — Я знала, что ты придешь перед отъездом.
Я делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами до одного дыхания.
— Мне нужно было увидеть тебя. Почувствовать. Убедиться, что я не сплю.
Ее пальцы касаются моей ладони — легкие, как крылья бабочки.
— Это не сон, Джагар. Я здесь. С тобой.
Я накрываю ее руку своей, сжимаю крепко, но бережно.
— Я должен ехать в Эриданию. Тсарис велела предложить королю Алариху дары за его дочь. Сделать ее своей невестой.
Заринат не отводит взгляда. В ее глазах — ни тени упрека, только тихая печаль.
— Ты хорошо знаешь, что я не могу стать твоей женой. Даже если ты откажешься от эриданской принцессы, даже если…
— Не говори этого, — прерываю я, прижимая палец к ее губам. — Не произноси вслух то, что разрывает мне сердце.
Она закрывает глаза, и я вижу, как дрожат ее ресницы.
— Что ты задумал, мой вождь? — спрашивает она после паузы, вновь глядя на меня. — В твоих глазах горит огонь. Такой, какой я видела лишь в битвах.
Я улыбаюсь — криво, почти зло.
— Великий Отбор. Все участницы считаются невестами. Но правила не запрещают участвовать даже жрицам Оракула.
Ее брови взлетают вверх.
— Ты хочешь…
— Хочу, чтобы ты была там. Хочу, чтобы все видели: мое сердце принадлежит тебе. Даже если формально я буду обязан предложить чужой короне свой союз.
Она качает головой, но в ее взгляде — искра восхищения.
— Это безумие. Тсарис не простит.
— Пусть кричит. Пусть запрещает. Я не откажусь от тебя. Не теперь, когда… — я замолкаю, подбирая слова. — Ты — мой воздух. Мой огонь. Моя пустыня.
Заринат делает шаг вперед, прижимается ко мне. Ее тепло проникает сквозь одежду, обжигает кожу.
— А если я смогу победить? — шепчет она, глядя снизу вверх. — Если Оракул объявит меня Избранной? Ты готов к этому?
Я обнимаю ее, притягиваю ближе, так, что слышу, как бьется ее сердце — в унисон с моим.
— Готов. Готов к любой судьбе, если она будет рядом с тобой. Даже если наши дети… даже если они будут принадлежать Оракулу. Я буду любить тебя. Всегда.
Она поднимает руку, проводит пальцами по моей щеке.
— Тогда я пойду на Отбор. Не ради короны. Не ради власти. А ради того, чтобы сказать всему миру: мое сердце — твое. Даже если этот мир не примет нас.
Я наклоняюсь, касаюсь губами ее губ — сначала нежно, потом сильнее, вкладывая в этот поцелуй все, что не могу выразить словами: страсть, отчаяние, надежду.
— Идем со мной, — привычно шепчет она, едва шевеля губами. О, я знаю, на что способны эти губки!
Когда мы размыкаем объятия, солнце уже почти скрывается за горизонтом. Тени удлиняются, и в воздухе пахнет вечерней прохладой.
— Мне пора, — говорю я, не отрывая от нее взгляда. — Но я скоро вернусь. Утром, перед отъездом. Хочу запомнить твой запах, твой голос, твое тепло.
— Иди, — шепчет она. — И возвращайся. Ко мне.
Я киваю, делаю шаг назад, затем еще один. Но, прежде чем уйти, оборачиваюсь.
Заринат стоит там же, в тени колонн, и смотрит на меня. В ее силуэте — вся красота пустыни: гордая, неприрученная, вечная.
И ради этого взгляда я готов бросить вызов всему миру.