Когда менуэт заканчивается, та девушка вновь остается одна у колонны, с бледным лицом и прямой спиной. За ней наблюдать не в пример приятней, чем за остальными чванливыми аристократами.
Музыка меняется. Начинается вальс. Я действую инстинктивно, почти как во время боя или охоты, когда тело само принимает решение раньше, чем приходит мысль.
Подхожу к девушке. Она чуть вздрагивает, но не отступает. Наши взгляды встречаются. В ее карих глазах — удивление, настороженность, но не страх.
Я кланяюсь, прижимая руку к груди. Затем протягиваю ей ладонь — жест, понятный без слов.
Она медлит. Понимаю ее сомнения: танцевать с «дикарем» в полуголом наряде — скандал. Зря я это затеял. Но затем она приседает в реверансе и кладет руку на мое плечо.
Мы вступаем в танец.
Ее ладонь легкая, но уверенная. Она ведет себя с достоинством, несмотря на взгляды, скрестившиеся на нас. Я чувствую ее приятное тепло сквозь слои юбок, ощущаю легкий аромат запах ее духов — тонкий, как утренний туман.
Вальс стирает границы. Нет титулов. Нет предрассудков. Я веду, и она следует за мной без колебаний.
Когда музыка стихает, я отступаю на шаг, снова кланяюсь. Она отвечает тем же, и в ее взгляде — благодарность. Не за танец, а за то, что я дал ей возможность не чувствовать себя жертвой.
Оборачиваюсь к принцессе Изабелле. Она смотрит на нас с холодной яростью. Ее губы сжаты, пальцы сжимают веер так, что кажется, он вот‑вот треснет.
А затем — новый удар. Едва я отхожу к своим, как принцесса и ее приспешницы вновь окружают ее, словно стая хищниц.
— О, смотрите‑ка, наша скромница уже и с дикарем подружилась! — язвит одна из них.
— Переключилась на вонючего дикаря-людоеда! — восклицает принцесса, нарочно громко.
По залу прокатываются сдержанные смешки. Кто‑то поспешно отворачивается, кто‑то, напротив, смотрит на нее в упор с нескрываемым любопытством.
Я чувствую, как внутри разгорается гнев. Не за себя — за нее, за эту незнакомую девушку. Эти женщины не понимают, что, унижая других, они унижают лишь себя.
— Людоеды? — девушка поворачивается к этим глупым курицам, голос ее тверд. — Вы, должно быть, путаете их с сарийцами… Царикханцы — народ гордый и воинственный.
«Она за нас заступилась», — с каким-то странным теплом в груди отмечаю я.
Балур подходит ко мне, едва сдерживая улыбку.
— Ну что, вождь, ты сделал это. Теперь они точно откажутся от сватовства.
— Или захотят его еще сильнее, — отвечаю я. — Насчет их жадности мы, кажется, просчитались. Впрочем, завтра все узнаем.
Второй вечер бала. Мы впятером снова здесь, ожидаем королевскую речь. Утром король весьма уклончиво ответил на мою просьбу, которая, впрочем, просьбой была лишь по форме, — отправить с мной в Царикхан принцессу Изабеллу в качестве одной из моих невест на Великий Отбор.
Мой взгляд невольно ищет среди гостей вчерашнюю девушку в скромном наряде. Наконец нахожу ее рядом с королевской четой, едва узнав: сегодня ее наряд куда роскошней — ярко-алое платье, с накидкой из золотой парчи, обильно украшенное золотой вышивкой; темные волосы убраны в сложную прическу.
И тут король начинает говорить.
— Дорогие гости! Сегодня я хочу объявить о событии, которое давно уже следовало совершить. Я признаю Корделию де Вейль своей дочерью и отныне присваиваю ей титул законной принцессы Эридании.
В этот момент король Аларих берет за руку мою вчерашнюю незнакомку и выводит вперед. Зал замирает. Похоже, это сюрприз не только для нас, но и для всех присутствующих.
— И также я готов дать положительный ответ дорогим царикханским послам, вопросившим меня вчера о помолвке моей дочери с Первым Вождем Царикхана и участии ее в Великом Отборе согласно традициям Царикхана. Невестой Первого Вождя станет моя старшая дочь Корделия Эриданская, в знак подтверждения дружбы между нашими государствами. В том мое королевское слово.
Я стою, словно окаменев. Слова короля эхом отдаются в голове, но смысл до меня доходит не сразу. Она — принцесса Корделия? Моя невеста?
Теперь все взгляды направлены на нее. Она — посреди зала, прямая, но будто хрупкая, как стекло, готовое треснуть от малейшего прикосновения. В этом новом богатом наряде она выглядит… чужой. Не той девушкой, что танцевала со мной вальс, не той, что осмелилась заступиться перед лицом насмешек. Теперь она — просто пешка в чужой игре.