— Почему ты не сказала? — спрашиваю с упреком.
— Я справлюсь… Уйди, пожалуйста.
И в этот момент я вдруг осознаю: она не притворяется сильной. Она и есть сильная. Просто не знает, что можно иначе.
Сильная и независимая.
Беру ее на руки, несу в каюту. Легкая, почти как новорожденный котенок черной тигрицы. И шипит так же «страшно».
Я приношу ей отвар, которым мы, тоже непривычные к качке, обычно спасаемся в море. Заставляю выпить. Вижу, как она борется с собой, лишь бы не показать слабость. И в этом — вся она.
На следующий день встречаю ее на палубе. Все еще бледная и слабая, но уже с живым карим взглядом, встречающим меня без страха.
Качки больше нет, на море почти полный штиль, хотя солнца по-прежнему не видно.
В ее глазах мелькает смущение, когда она замечает меня — явно помнит вчерашний эпизод, когда ее слабость взяла над ней верх. Но я не даю ей времени на размышления: шагаю ближе и мягко беру за руку.
— Светлого утра, — говорю я, глядя прямо в ее карие глаза. — Как ты?
Она чуть вздрагивает от прикосновения, но руку не отнимает.
— Уже лучше, спасибо за отвар… — голос звучит тихо, но твердо. — Прости за вчерашнее. Я не хотела…
— Не извиняйся, — перебиваю я. — Морская болезнь — это не слабость. Ею и опытные воины частенько страдают.
Корделия поднимает на меня взгляд, в котором читается удивление. Видимо, она ожидала упреков или насмешки. Но я говорю искренне.
— Давай прогуляемся, — предлагаю я, не отпуская ее руки. — Свежий воздух поможет прийти в себя.
Она кивает и делает шаг вперед. Ко мне. Мы медленно идем вдоль борта, и я чувствую, как постепенно уходит ее напряжение. Зато мое нарастает.
Следующие долгие недели плавания проходят на удивление спокойно. Каждое утро я встречаю Корделию на палубе — сначала просто обмениваемся парой фраз, потом разговоры становятся все длиннее. Я рассказываю ей о Царикхане, о наших обычаях.
Мои друзья тоже постепенно включаются в беседы — поняв, что я не против нарушения нашего уединения; даже, наоборот, скорее, испытываю облегчение. Балур, конечно, не упускает возможности пошутить, но теперь его шутки звучат вполне добродушно. Алтан делится историями о наших дальних походах, а Эрдэн — о традициях нашего народа. Шоно чаще молчит, лишь изредка выдает ценные замечания, и его присутствие придает разговорам особую теплоту.
Однажды, когда мы обсуждаем наличие рабства в Царикхане, Корделия вдруг замирает на полуслове.
— Что такое? — спрашиваю я, замечая ее замешательство.
— Простите, — она слегка смущается. — Я только сейчас поняла… Некоторые слова в вашем языке мне кажутся знакомыми.
— Знакомыми? — удивляюсь я.
— Да, — она улыбается. — Это из сарийского. Я изучала его факультативно на кафедре дипломатии и международных отношений. Преподаватель по юриспруденции соседних государств был очень увлечен этим языком и заразил нас своим интересом.
Балур тут же оживляется:
— Вот это да! Принцесса знает сарийский! А что еще умеешь, а?
Корделия легко и заразительно смеется:
— Ну, не так уж много… Говорю на нем не очень уверенно. Но некоторые слова и выражения действительно узнаю.
Алтан задумчиво кивает:
— Наши языки и правда родственны. Когда-то мы с Сарией были одной страной. Если знаешь сарийский, наш язык тоже не станет проблемой.
С этого дня наши разговоры обретают новое измерение. Корделия с жадностью впитывает каждое слово, иногда переспрашивает значение, уточняет. А я с удивлением замечаю, как легко эта удивительная девушка схватывает суть, как быстро начинает улавливать нюансы нашего не самого простого языка.
По мере того, как мы приближаемся к сарийским берегам, я все чаще ловлю себя на мысли, что вся моя «боевая четверка» полностью пала под чарами эриданской принцессы.
Особенно часто вижу ее в обществе Балура — что неудивительно, учитывая, что он владеет ее родным языком не хуже меня.
И, на удивление, Шоно — что меня не просто удивляет, поскольку он владеет эриданским хуже нас всех, но и вызывает в груди невнятное беспокойство. Ненавязчивому обаянию этого полусиннамца сложно противостоять…
— А как тебя зовут домашние?
— Бастард? Недопринцесска? Как-то так…
— Это не домашние. Это просто крысы.
— Других у меня нет.
— Но ведь были?..
— Только мама… Давно.
— А как тебя звала мама?