— Джагар! — снова зову я, на этот раз громче.
Он медленно приподнимает голову. В тусклом свете вижу ссадины, запекшуюся кровь у виска.
— Корделия… — его голос хриплый, едва различимый. — Ты… жива.
— Да, — выдыхаю я. — А ты?
Он пытается сесть, морщится от боли.
— Они… не церемонились.
Внутри все сжимается. Я подаюсь вперед, насколько позволяет клетка, но между нами — не меньше трех шагов и толстые железные прутья.
— Прости, — тихо говорит он, глядя мне в глаза. — Не сумел тебя защитить.
Эти слова бьют сильнее любого удара.
— Не надо, — шепчу я. — Ты же не всесилен.
Он горько усмехается.
— Нет. Но и расслабляться не должен был.
Молчу. Несмотря на ужас происходящего, на сердце вдруг теплеет: он переживает. За меня…
— Я… должен тебе сказать, — он откашливается, морщась от боли. — Отбор… он никогда не был настоящим.
Я замираю.
— Что?
— У меня есть возлюбленная. Давно. Мы… не могли быть вместе открыто. Но я знал: когда вернусь, все изменится.
Чувствую, как кровь приливает к лицу.
— Тогда зачем… зачем ты взял меня с собой?! — голос срывается. — Зачем все это?!
— Я решил, что так будет лучше. И тебе тоже. Чем там.
— Да что значит «чем там»?! — кричу уже почти с ненавистью. — У меня было приглашение от магистра! Я могла поехать в Академию Валаша! Как ты посмел решать за меня?!
Он смотрит на меня твердо, несмотря на слабость.
— Я — Первый Вождь. Мне часто приходится принимать решения за других. И отвечать за это.
Тишина. В эту минуту я его почти ненавижу.
— Ты думаешь, что знаешь, как лучше? — цежу я сквозь зубы. — Но ты не бог! Ты не можешь решать, кому куда идти, кого любить, кем стать.
Он опускает взгляд.
— Не бог. Прости, если сможешь. Но, послушай, Корделия… — он снова откашливается, сплевывая кровь. — Скорее всего, нас продадут в рабство. Я уже чувствую на себе магический ошейник — знакомая сарийская дрянь. Можешь ненавидеть меня, если хочешь, но прошу тебя — выживи!
В этот момент дверь в помещение с грохотом распахивается. В проем вплывает фигура в дорогом, но вычурном сарийском халате из темно‑синего шелка с золотой вышивкой. Мужчина лет пятидесяти, с узким лицом, острым носом и холодными, как рыбьи глаза, светло‑карими глазами. Его пальцы унизаны массивными перстнями, а на шее — толстая золотая цепь. За ним следуют двое крепких подручных в кожаных доспехах, с дубинками на поясах.
Подручные подходят к клетке Джагара, с лязгом открывают засов. Один из них пинает его сапогом в бок:
— Вставай, раб.
Джагар пытается подняться, но видно, что это ему не под силу. Он не сопротивляется, когда его вытаскивают наружу.
— Живи, слышишь? — хрипло выкрикивает он, оборачиваясь в последний раз. — Любыми средствами выживи! Все остальное неважно!
Дверь захлопывается, его уводят прочь. Я остаюсь одна.
Торговец подходит к моей клетке. Смесь пряных масел и пота резко бьет в нос. Он наклоняется, разглядывая меня, как товар на рынке.
— Ты теперь моя рабыня, — говорит он по-сарийски ровным, безэмоциональным голосом. — Понятно?
Язык мне понятен, более или менее, но я молчу. Зачем показывать врагу о себе то, что он пока не знает? Смотрю с непонимающим видом в мерзкое лицо похитителя. Он, вроде бы ожидая подобного, переходит на ломаный эриданский:
— Ты моя рабыня. На тебе магический ошейник. Ты будешь подчиняться. Ты не сможешь сбежать. Ты не сможешь нанести вред твой хозяин. Ты выполняешь приказы хозяин. Если сопротивляешься — сначала сильная боль, потом смерть. Понимаешь?
Я хочу попытаться договориться, сказать ему, что мой отец может заплатить за меня выкуп, нужно лишь ему сообщить или позволить мне написать.
— Молчишь! — резко обрывает торговец. — Здесь говоришь только я. Ты — вещь.
И слова застревают в горле. Я открываю рот — и не могу произнести ни звука. Ошейник сжимает горло, словно невидимая рука. Так вот как он работает…
Я чувствую, как внутри все сжимается от бессилия. Это не просто плен. Это лишение воли, самого права быть человеком.
— Через час тебя выставишь на рынок, — продолжает он, отходя к выходу. — Наверно, найдешься покупатель, готовый заплатишь за красивая игрушка. А если нет… что ж, всегда найдешься место в сад утех или в дом боли.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна.
Холодные прутья клетки и невидимый проклятый ошейник. Теперь он висит на моей шее, как вечный приговор.
Пытаюсь собраться с мыслями. Выжить. Любыми средствами. Последние слова Джагара эхом звучат в больном мозгу.