Но как выжить, если даже говорить нельзя?
Как бороться, если собственное тело больше не принадлежит тебе?
В темноте я сжимаю кулаки до боли. Я не буду плакать. Только не перед ними.
Может, это только дурной сон? Я открою глаза, и увижу себя на корабле, плывущей к новой жизни… Нет. Она тоже оказалась обманом…
Проклятый царикханец! Не его бы «доброта» — пила бы сейчас валашское, закусывая жареной колбаской и полистывая в кабинетной тишине труды магистров древности… Так ему и надо, что его схватили! Хоть не будет потом смеяться надо мной на этом мнимом Отборе, вместе со своей возлюбленной…
«Мысли, достойные сестрички Изабеллы. Всегда виноваты все вокруг, кроме нее. Молодец, Кора, она бы тобой сейчас могла гордиться».
Да, мне стыдно так думать. Но я обижена, злюсь, и еще… мне очень страшно.
В одиночестве остаюсь недолго. Возвращается сариец, и вместе с ним — худой смуглый старик в странном головном уборе — будто бы накрученном на голову полотенце после бани. Дверь моей клетки распахивается.
— Раздеваешься! Сейчас! — отдает приказ «хозяин».
И я, сгорая от унижения, понимаю, что не могу ему противиться. Мои руки будто бы сами, против моей воли, предательски начинают освобождать меня от одежды.
— Ложишься на спину, ноги в стороны!
Проклятый ошейник вторит приказу хозяина, и я выполняю это послушно, как марионетка на ярмарке. Слеза сама непрошено катится по щеке, хоть я и зареклась при них показывать свою слабость. Старик с «полотенцем» на голове заходит в клетку, присаживается передо мной на корточки, а рукой… О нет!
— Не бойся, дитя. Я лекарь, — неожиданно мягко говорит он по-сарийски.
— Зря стараетесь, цахин. Рабыня не понимает по-нашему, — говорит работорговец.
Ах да. Чуть не забыла.
Седой лекарь и вправду лишь осматривает меня, не причиняя боли.
— Она девственна и здорова, господин Халит, — выдает он в итоге свой вердикт.
— Это хорошо, — скалится сариец. — Значит, можно поднять цену.
И меня выводят на длинный — края не видно — деревянный помост.
Отсюда видны лишь крепостные стены и краешек порта. Но море даже не чувствуется. Только запах пота и страха. Неужели я успела полюбить даже море с его качкой? Все познается в сравнении… А я еще способна философствовать?..
Просто не верится, что сейчас моя жизнь снова круто изменится, и кто-то из этих напыщенных, дурно пахнущих сарийцев купит меня для личных удовольствий — ведь именно это мне обещал торговец.
Так не бывает. Это не со мной.
Всегда же получалось как-то выкрутиться. В юности, в последний момент ускользнуть из-под носа братца Эриха. На последнем экзамене, избежать козней сестренки и все равно получить хороший балл. Я же везучая. А Джагар… богиня, не надо о нем сейчас… Неужели я и вправду видела его тогда в последний раз?
Напротив похожий помост — для мужчин. Я едва переставляю ноги, но заставляю себя держать спину прямо. Чертов ошейник холодит кожу. Внутри все сжимается.
Всех других рабов тоже выставляют на продажу обнаженными. И отчего-то этот факт добавляет мне уверенности в себе, и стыд унижения сменяется яростью и презрением к этим холеным рожам, пришедшим на рынок покупать живой товар. Я больше не стыжусь своей наготы.
Торговец — тот самый сариец в шелковом халате — взбирается на помост, хлопает в ладоши:
— Ну‑ка, красавицы, выпрямились! Покажем господам товар лицом!
Его помощники грубо расставляют нас, поправляют позы, приподнимают подбородки, раздвигают пальцы, бедра — проверяют, нет ли увечий. Что, гаденыши, старому лекарю не доверяете? Или потрогать безнаказанно захотелось? Гнев и ярость заглушают стыд, и я гордо вскидываю голову, будто я все еще во дворце перед стремящимися меня унизить прихвостнями Изабеллы.
— Вот, господа! Свежая добыча с моего корабля! — нараспев начинает он, точно рыбный торговец на утреннем базаре. — Юные, крепкие, без пороков! Эта — швея, эта — прачка, эта — знает травы… А вот — особая редкость! — он резко разворачивает меня к толпе. — Эриданка, из благородных! Для дома, для сопровождения, для… особых услуг.
Он проводит ладонью по моему плечу. Я все-таки вздрагиваю.
— Не пугайтесь, господа, она смирная. Ошейник делает свое дело.
Покупатели обходят помост. Прицениваются. Как к скоту.
Приказ через ошейник: «Позволяешь себя осмотреть».
Один трогает мою руку, проверяет кожу на гладкость.
Другой приподнимает подбородок, разглядывает зубы.